Книга Брошенная невеста. Обманутая жена, страница 101 – Кристина Юраш

Нет.

Только не сейчас.

Я судорожно огляделась, понимая, что нужно спрятаться. Если меня увидят на дороге — всё кончено. А вдруг это погоня? Вдруг герцог не стал ждать утра и решил проверить? И теперь бросился в погоню?

Я отступила к краю дороги, но не сразу бросилась в кусты. Что-то заставило меня остаться еще на мгновение. Может быть, глупая надежда, что это и правда Олвинд. Что он действительно ищет. Что я и правда что-то значу для него, раз он велел разыскать меня.

Карета приближалась.

Теперь я различала темный корпус — лакированный, черный, с бронзовыми ручками, которые тускло блестели в свете фонарей. Блеск мокрой от росы дверцы. Силуэт кучера на козлах — темный, неподвижный, как статуя.

Фонарь качнулся.

Свет скользнул по гербу на дверце.

Чаша. Птица.

Я перестала дышать. Это был герб графа Эмери.

Миранда возвращалась к мужу.

Интересно, почему она не осталась? Почему она летит домой на ночь глядя, да так, словно за ней гонятся чудовища из старых сказок? Может, Олвинд…

Я оборвала мысль так резко, будто сама ударила себя по лицу.

Нет.

Поздно.

Мне больше нельзя было искать в этом надежду. Надежда — это яд. Медленный, сладкий, она убивает быстрее, чем боль.

Миранда могла возвращаться по любой причине. Могла испугаться скандала. А может, Элерса не было дома, когда она уехала. И теперь она старается успеть к его приезду? Она могла просто понять, что герцог не собирается бросаться к ее ногам в ту же секунду. Могла нарочно дразнить герцога. Могла всё что угодно.

Это уже не имело значения.

Если она увидит меня, всё будет кончено.

Она узнает.

Конечно узнает. Она всегда умела узнавать — людей, настроения, возможности. Она видела мир насквозь, как стекло, и знала, куда нажать, чтобы оно треснуло.

Меня может увидеть кучер. И проболтаться кому-нибудь, что я жива. И тогда весь спектакль со смертью будет напрасным.

“Что знает кучер, знает весь город!” — повторял отец, требуя, чтобы в карете мы говорили тихо.

Если кучер проболтается, меня вернут.

К Олвинду. К голубому шелку. К жемчугу. К роли ширмы, которую мне отвели без моего согласия.

Нет.

Лучше лес. Лучше ночь. Лучше что угодно.

Я шагнула в заросли.

Ветки хлестнули по лицу — холодные, мокрые, живые. Одна зацепилась за волосы, больно дернула, и я едва не вскрикнула, но вовремя зажала губы зубами. Вкус крови из разбитой губы наполнил рот.

Карета была уже близко.

Я слышала, как фыркают лошади — глубоко, тяжело, с тем характерным звуком, с которым большие животные выражают недовольство. Как скрипит упряжь — кожа, металл, дерево, всё вместе, создавая тот звук, который я слышала сотни раз в детстве, когда отец возвращался из города. Как колеса давят мелкие камни на дороге — глухо, ритмично, неумолимо.

Я пятилась глубже, стараясь не ломать ветки. Юбка цеплялась за колючки, и я чувствовала, как ткань рвется, как нити расползаются, но не обращала внимания. В темноте я почти ничего не видела. Только черные стволы, мокрые листья, неровные пятна мха под ногами.

Еще шаг.

Еще.

Я должна была уйти достаточно далеко, чтобы магический фонарь не выхватил меня из темноты.

Я отступила еще шаг назад, зная, что у сестры привычка смотреть в окно.

Земля под ногой была мягкой, пружинистой — мох, перепревшие листья, что-то еще, во что превращается лесной покров за сотни лет. Я чувствовала, как подошва башмака проваливается, как пальцы ноги сжимаются, цепляясь за опору.