Книга Пятая Жена Сурового Князя, страница 10 – Маргарита Фуаро

Слишком просто.

— Кто открыл утром?

— Не знаю.

— Кто нашёл тело?

— Не знаю.

— Кто приказал молчать?

Малуша закрыла глаза.

— Госпожа, прошу вас.

Я замолчала.

Не потому что не хотела знать. Потому что девочка сейчас действительно могла сломаться. А мне нужен был не сломанный свидетель. Мне нужен был живой человек рядом.

— Хорошо. Пока хватит.

Снаружи донёсся глухой смех караульных. Потом один из них кашлянул. Потом снова тишина.

В тереме что-то скрипнуло.

Мы обе обернулись.

Звук шёл не от двери. Не от печи. От пола.

Я медленно посмотрела вниз.

Старые доски. Неровные, тёмные. У сундука одна была чуть светлее остальных. Почти незаметно, если не искать. Но я уже искала.

Я присела. Провела пальцами по щели.

Доска лежала неплотно.

— Малуша, дай нож.

Она испуганно замотала головой.

— У меня нет.

— Шпильку. Что угодно тонкое.

— Зачем?

— Хочу посмотреть.

— Не надо.

— Надо.

Девушка колебалась, потом вытащила из-за пояса маленькую костяную шпильку. Я взяла её и попыталась поддеть доску. Пальцы дрожали от слабости, шпилька соскальзывала. Малуша стояла рядом так, будто ждала, что из-под пола вылезет мертвец.

Доска подалась не сразу.

Потом тихо скрипнула.

Я подняла её на пару пальцев и почувствовала запах.

Пыль. Сухое дерево. И ещё что-то — старое, горьковатое, почти травяное.

В щели лежал маленький свёрток.

Льняная тряпица, перевязанная нитью.

Я достала его.

Малуша зажала рот рукой.

— Госпожа…

— Тихо.

Я положила свёрток на колени и развязала.

Внутри был гребень.

Костяной, тонкой работы, с вырезанными птицами по краю. Один зубец сломан. На спинке — тёмное пятно, въевшееся в кость. Кровь? Старая краска? Настой? Нужно было бы проверить. Не здесь. Не сейчас.

Под гребнем лежала узкая полоска бересты.

Сердце ударило сильнее.

Я развернула её осторожно. Буквы были неровные, выцарапанные чем-то острым. Читать оказалось легче, чем я ожидала, будто память тела Милены сама подставляла смысл под знаки.

«Пятая, не верь тишине. В этом доме женщины кричат после смерти».

Комната будто отодвинулась.

Огонь в печи треснул. Малуша тихо всхлипнула.

Я перечитала строку ещё раз.

Пятая.

Не «кто найдёт». Не «сестра». Не «жена после меня».

Пятая.

Та, кто писала, знала, что будет пятая.

Знала, что я приду сюда.

Или что сюда приведут такую же женщину — запертую, слабую, удобную.

Я перевернула бересту.

На обратной стороне было вырезано одно слово.

Огнеслава.

Имя показалось горячим, хотя береста была холодной.

Малуша отступила к печи и прошептала:

— Матерь светлая…

Я сжала бересту в пальцах.

Страх никуда не делся. Он сидел под рёбрами, холодный и липкий. Но рядом с ним поднималось другое. Знакомое. Чёткое. То самое состояние, когда перед тобой тело, а вокруг все уже решили, что всё понятно.

Упала.

Утонула.

Сгорела от горячки.

Сбежала.

Умерла сама.

Я слишком хорошо знала эти слова. И слишком часто видела, что за ними прячется чужая рука.

— Малуша, — сказала я.

Она подняла на меня мокрые глаза.

— Никому. Ни слова.

— Но если найдут…

— Не найдут.

Я снова завернула гребень и бересту в ткань. Спрятала свёрток под матрас на лавке, потом передумала. Слишком очевидно. Подошла к печи, провела рукой по камням, нашла щель между глиной и стеной. Там было сухо. Сунула свёрток туда.

— Госпожа, — прошептала Малуша. — Зачем вам это?