Книга Пятая Жена Сурового Князя, страница 148 – Маргарита Фуаро

— Звучит знакомо.

— В Стужине тебя не защитят вечно.

— Черноречье уже однажды не защитило совсем.

Он чуть склонил голову.

— Ты не она.

— А вы и её не слушали.

Молчание.

Я сделала шаг вперёд.

Добрыня напрягся, но не остановил. Ратибор тоже.

— Я не знаю, куда ушла настоящая Милена, — сказала я. — Умерла ли она в ту ночь, спряталась ли где-то внутри меня, позвала ли меня сама или нас обеих втянуло старым обетом. Я не знаю. Но я знаю, что она не была вашей вещью. И это тело больше не будет вашей вещью. Ни живым, ни мёртвым.

Борислав смотрел холодно.

— Значит, ты выбираешь Волчий дом.

— Нет.

Я повернулась и посмотрела на Ясну, которая стояла у крыльца под охраной Варки. На Малушу. На Варку. На Яромиру, бледную и молчаливую. На Всеславу с ключами. На Ратибора, едва держащегося на ногах, но не отступившего.

— Я выбираю себя. А где я после этого останусь — решу сама.

Борислав впервые разозлился.

Не сильно. Но в его глазах появилось что-то живое и злое.

— Женщина без рода долго не живёт.

— Ошибаетесь, — сказала я. — Четыре жены вашего врага доказали обратное. Даже мёртвые живут дольше, если их наконец называют по именам.

Святозар медленно вышел вперёд и встал между мной и воротами.

Не совсем рядом со мной.

Но уже не рядом с отцом.

— Черноречье не заберёт её силой, — сказал он.

Борислав посмотрел на сына.

— Ты выбираешь чужой дом?

Святозар побледнел.

— Я выбираю не тащить женщину на погребальном плате, пока она стоит и говорит.

Это было мало.

Но для Святозара — почти невозможное.

Борислав это понял.

— Тогда ты тоже можешь остаться среди волков.

Святозар не ответил.

Он только сжал зубы.

Борислав поднял руку.

Черноречские люди за воротами зашевелились.

Ратибор сказал тихо:

— Не советую.

— Я пришёл по обычаю, княже. Но могу уйти по крови.

— Уйдёшь по снегу, пока можешь.

В голосе Ратибора снова появился тот самый металл, от которого люди выпрямлялись сами.

Борислав усмехнулся.

— Вы больны.

— И потому нетерпелив.

Добрыня чуть улыбнулся краем рта.

Ворота оставались закрыты.

Между нами стояло дерево, железо и слишком много невысказанной войны.

Наконец Борислав отступил на шаг.

— Хорошо. Сегодня Черноречье не проломит ворота. Не потому что боится, а потому что хочет, чтобы все роды услышали: Волчий дом держит у себя чужую душу в теле Черноречской дочери.

— Пусть услышат, — сказала я.

— Услышат.

Он повернулся к Святозару.

— А ты подумай, сын. Волки любят тех, кто им нужен. Потом едят, когда голодны.

Святозар ничего не сказал.

Борислав сел в сани.

Перед тем как двинуться, он снова посмотрел на меня.

— Если в тебе осталась хоть капля Милены, она сама попросит вернуться домой.

Сани тронулись.

Чёрный погребальный плат так и остался лежать поверх ларца.

Как обещание.

Как угроза.

Когда Черноречские отъехали от ворот, двор не заговорил сразу. Люди будто не знали, чем закончилось: миром, позором или отсроченной войной.

Ратибор сделал шаг назад.

И почти упал.

Я успела подойти, но Добрыня подхватил его раньше.

— Всё, княже, — сказал воевода. — Теперь хоть убей, но понесу.

— Попробуй.

— С радостью.

Добрыня поднял его не на руки, конечно. Но почти утащил к крыльцу, не слушая хриплых возражений.

Святозар остался у ворот.

Я подошла к нему.

Он смотрел туда, где исчезали сани отца.