Книга Пятая Жена Сурового Князя, страница 153 – Маргарита Фуаро

Потом вдруг обняла меня.

Крепко.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда завтра надо записать, что вы не умерли.

Я посмотрела на Ратибора.

Он стоял рядом. Не впереди. Не за мной.

Рядом.

— Завтра, — сказал он.

Я поднялась.

Впереди были суды, похороны, Черноречье, Миронег, которого ещё рано считать побеждённым, и земля, где правда всегда стоила крови.

Но впервые с того утра, когда я услышала «Дышит. Жаль», мне показалось: жить здесь можно не только назло.

Можно — вслух.

Отец Климент долго не мог начать.

Перо стояло над чистой страницей, капля чернил дрожала на кончике и никак не падала. За маленьким окном малой церкви серело утро. Не то, прежнее, тревожное, с дымом и криками, а обычное северное утро: холодное, тихое, с тонким инеем на рамах и запахом мокрой золы от погасших печей.

Остромир сидел рядом и сопел от волнения.

— Отец, чернила сохнут.

— Вижу.

— Может, я?..

— Нет.

Писец сразу втянул голову в плечи.

Климент усмехнулся устало. Лицо у него ещё было жёлтым от синяков, рука дрожала после раны, но глаза смотрели ясно. Он обмакнул перо снова и наконец вывел первую строку.

Не о смерти.

Не о проклятии.

Не о том, что «земля взяла», «вода унесла» или «жар сжёг разум».

Он написал:

«В лето холодной Стужи княгиня Милена Черноречская, пятая жена князя Ратибора Волчьего, назвала кровь четырёх жён и тем спасла землю от лжи».

Перо скрипнуло.

Остромир перестал дышать.

— Так можно? — прошептал он.

Климент не поднял головы.

— Теперь — нужно.

Он написал ниже четыре имени.

Добрава Светлая.

Рогнеда Буйная.

Лада, прозванная мёртвой.

Огнеслава Тихая.

Потом помедлил и добавил пятое:

Луша.

Не княгиня.

Не жена.

Не родовая кровь.

Служанка.

Но теперь её имя стояло в книге рядом с теми, ради кого мужчины собирали советы, поднимали мечи и врали перед богами.

Когда Климент поставил последнюю черту, в церкви стало тихо иначе.

Как будто стены, много лет слушавшие шёпот, наконец услышали слово вслух.

В тот же день Яромира отдала мне ключ.

Не все ключи. Конечно, нет. Это была бы не Яромира.

Она пришла в дальний терем ближе к полудню, когда я пыталась разобрать сундук настоящей Милены и всё никак не могла решить, какие вещи теперь мои, какие её, а какие лучше оставить там, где они лежали.

Яромира вошла без стука.

Потом остановилась.

И постучала костяшками пальцев по косяку.

Я подняла глаза.

Она сказала:

— Привычка.

— Хорошая.

— Не обещаю, что приживётся.

— Я тоже не обещаю, что перестану злить вас вопросами.

— Это уже прижилось.

Она прошла к столу и положила передо мной железный ключ на кожаном ремешке.

— Женская кладовая. Не главная. Средняя. Там ткани, лечебные травы, свечи, детские вещи и то, что слуги обычно прячут от мужской половины.

Я взяла ключ не сразу.

— Почему мне?

— Потому что ты всё равно найдёшь способ туда попасть.

— Практично.

— Я старая. У меня мало сил на бесполезные запреты.

В её голосе не было тепла. Но в этом доме доверие редко приходило мягким. Чаще его приносили как оружие: рукоятью вперёд, но всё ещё с острым краем.

— Это не вся власть, — сказала Яромира.

— Я поняла.

— И не прощение.

— Тоже поняла.

Она посмотрела на сундук Милены.

— Я не знала её.

— Никто не знал.

Яромира сжала губы.

— Это худшее, что ты могла сказать.

— Зато правду.