Книга Няня для волчат альфы. Я не ваша мама, страница 109 – Александр Витальиев

— Я не спрячу это в лечебную. Я не буду варить кашу и считать, что это справедливо. Совет увидит эту книгу и этот платок при всех. Если ты хочешь, чтобы твоя стая осталась стаей, ты сегодня говоришь правду. Не за меня, за детей.

Он встал. Стул скрипнул по половице. Он подошел к окну, потом вернулся, потом снова подошел. Я ждала. Потом он сказал голосом, который сел на хрип:

— Я скажу правду.

— Тогда садись рядом со мной у печи в детской. Без приказов детям. Если Лучик уснет в человечьей форме, совет увидит, что я не ломаю их. Если не уснет, значит, я ломаю, и тогда уходи.

Он посмотрел на меня долго, так, что я почувствовала, как в виске стучит. Потом кивнул. Я взяла книгу под мышку, платок в другую руку и пошла в детскую.

Лучик лежал на ковре, нога в чистой повязке, Мира сидела рядом и держала его за руку. Увидев нас, Мира не встала, только сдвинулась, чтобы отец мог сесть на пол. Марек сел. Я села с другой стороны. Лучик привалился к моему боку, Мира привалилась к его. Запах детей смешался с запахом кедра и железа. Защитное поле поднялось мягко, без рыка, как туман над рекой. Младший волчонок зевнул, потер глаза кулаком и заснул в человечьей форме.

Дора принесла чай. Поставила две чашки между нами. Марек взял свою, посмотрел на пар, поставил обратно. Я тоже не пила. Внизу заскрипели ворота. Подъехали.

Я поднялась, отряхнула колени, забрала книгу и платок. Марек встал следом. У двери детской он остановился и положил руку мне на плечо. Тяжело, коротко, без слов. Жар прошел через ткань, и я не сбросила его руку.

— Идем, — сказала я.

С лестницы я спускалась медленно, потому что в правой руке у меня была книга дома, в левой платок с чужой шерстью, а в кармане медный ключ без бирки и береста с тремя условиями, которые он подписал сегодня утром, не дожидаясь сургуча. Под лестницей пахло мокрым камнем и подгоревшей кашей. Дора забыла снять котел. Я мысленно отметила себе, что после совета надо будет зайти к ней и сказать, что у нас в доме теперь не варят кашу на двух, если одна из двух это самка из круга, которую сюда больше не зовут.

Во дворе уже стояли три саней. На передних сидел Бронислав Карин, советник стаи по законам, в шапке с серебряным волчьим клевером, и какая-то самка из круга, лица которой я не запомнила, потому что в лицах у них всегда одно и то же выражение: вежливое одолжение. На задних санях сидела Ирма Вольская, и у нее на коленях лежал сверток, который она придерживала обеими руками, как ребенка. Только это был не ребенок. Я почувствовала запах полотна, крахмала и чужого одеколона раньше, чем она сошла с саней. Родовое платье. Тот самый крой, мерку с которого она сняла через кухарку с моего плеча, с моей руки, с моей шеи.

Карин сошел первым и пошел ко мне через двор, не дожидаясь остальных. Я переложила книгу в левую руку, освобождая правую. Жест мелкий, но я знала, что он его увидит. Свободная рука няни это не приглашение, это предупреждение. Если попробует отнять книгу, я успею убрать локоть.

— Таис Ровен, — сказал он голосом человека, который привык начинать разговор с должности собеседника. — Совет старейшин просит передать книгу дома на проверку подлинности записей. Это не обвинение. Это процедура. Если в записях нет расхождений, книга вернется в шкаф.