Книга Стать хищной птицей, страница 239 – Кира Брайан

Уже на подходе к домику Щегол немного замедлился. Душа требовала исповеди и совета от кого-то, кто знает больше. Сорока поняла без слов и направилась за Щеглом по узкой тропинке за домом. Минуя громоздкие сосны и поваленные ели, через пни и муравейники они дошли до единственного дуба во всем лесу. У самого корня земля была рыхлой, и где-то под ней лежал Сизый. Под дубом, символом героизма и долголетия, похоронен тот, кто не дожил и до тридцати. Щегол сел на корточки и протер лицо рукой. Сорока осталась позади. Она хотела дать возможность Щеглу остаться наедине со своей скорбью.

Изливать душу и плакаться бездушному дереву не хотелось, но ноги будто вросли в землю и не позволяли подняться и уйти. Единственный вопрос, который мучил Щегла с самого дня гибели Сизого: был ли он счастлив и жалел ли, что пришел к Птицам? Даже если бы у Щегла была возможность спросить это лично у Сизого, то тот наверняка бы улыбнулся во все свои тридцать два зуба и похлопал Щегла по плечу, утверждая, что это глупые вопросы. Сейчас, когда сердце друга больше не бьется, а заразительный смех превратился лишь в эхо воспоминаний, Щегол больше всего надеялся, что все будет не напрасно. Сизый превратился в воспоминание, в котором сомневаешься. Человек, которого будто бы не должно было существовать. Просыпаясь ночью от кошмара, Щегол все чаще задавался вопросом: реально ли все это? Реален ли Сизый – человек, который всегда заражал своим позитивом и верил в неизбежность хорошего финала. Он единственный, кто верил, что все будет хорошо, а в итоге сейчас находится в числе тех, кто погиб. Щегол достал из кармана лист бумаги, на котором они с Сорокой предварительно написали список покупок, и свернул из него бумажный самолетик.

— Пусть в следующей жизни ты обретешь свое счастье. – Щегол положил самолетик к корням дуба. – Пусть в следующей жизни ты выберешь себя.

Щегол подошел к Сороке. Она молчала и, наверное, ждала, пока Щегол скажет ей что-то, вот только поперек горла встал ком и подступила тошнота. Невыносимо больно было от несправедливости и туманности будущего дня. Страшно и горестно было от мысли, что даже победа не принесет радости, ведь это не вернет Сизого и Глухаря, а Птицы не соберутся снова в одном доме. Им оставалось только бороться на руинах за справедливость, которая еще долгие годы будет горчить на языке. Победа повлечет за собой новые неопределенности, на которые сейчас попросту не хватит сил. Но перерыв они больше не могли себе позволить, ведь и так потеряно слишком много времени. Теперь им осталось лишь бежать по финишной прямой до самого конца. Не оглядываясь, чтобы обдумать, как можно было поступить иначе. Сейчас уже ничего не изменить, и нужно было работать с тем, что имеется. А кроме друг друга, больше никого и ничего не осталось. Сорока обняла Щегла и склонила голову ему на плечо. Так спокойно и тихо. Щегол провел рукой по светлым волосам Сороки.

— Пошли домой, а то пельмени в пакете скоро разморозятся.

Сорока встала перед Щеглом и подняла на него черные глаза. Она прищурилась, а после нахмурилась. Щегол помнил это выражение лица. Сорока так же хмурилась, когда они с Сизым попросили ее рассказать о символе птичьего черепа на остановке. Сорока и сейчас сомневалась, стоит ли.