Книга Измена. 40 лет – ума нет, страница 40 – Анна Гром

— А я думала, тебе нельзя, ты ж студент!

— Уголовку мне без статуса нельзя вести, а дела в мировом суде вполне.

Надо же, как вырос мой мальчишка! Настоящий мужчина, готовый защищать. Его тяга к справедливости – к самой справедливой сфере деятельности – всегда удивляла меня.

Мы никогда не говорили на эту тему по душам. Тёмка ещё лет в тринадцать, с какой-то детской, но непоколебимой уверенностью, решил, что будет адвокатом или юристом, а в перспективе судьёй. Может, он с ранних лет в семье Меньщиковых видел столько несправедливости, что решил наводить её профессионально, став тем самым щитом, которого мне так не хватало? И так не хватает многим?

— Я в тебя верю, дерзай, – что мне ещё оставалось, как не верить в своего ребёнка?

— Мам, а ты не в курсе, почему Алиска мне вдруг написывать начала? «Привет», там, «Как дела»? – вдруг спросил Артём, когда мы остановились на светофоре.

Конечно, Алиска с сыном не собачились, но и очень нежной дружбы я между ними не наблюдала. Алиска в присутствие Артёма обычно как-то притихала, переставала выпендриваться, ныть и кукожиться, чуть что не по её. Мне всегда казалось, что она так держит лицо перед не слишком близким родственником, тем более, пацаном, который, в отличие от её папаши и частенько меня, не поддавался на уловки. Ольга Михайловна тоже на людях умела быть божьим одуванчиком, с приторной улыбкой и фальшивой добротой, а вот как никто не видит – дерьмом бросаться, в прямом и переносном смыслах. С яблочками от такой яблони лучше держать ухо востро.

— Не знаю, Тёмк. Ничего такого вроде бы… – Да я работала всё время, что бы я могла заметить? – Ну ты будь осторожнее, в любом случае.

— Может, по учёбе что, она ж поступает в этом году?

— Да, ЕГЭ сдала кое-как, собирается в ВУЗ на юридический тоже.

— Ну, надо будет что-то конкретное – спросит, – решил Артёмка и видно, что бросил об этом думать.

Нравилось мне, как он легко переключался между задачами. Молодость, она такая. И я была когда-то такой. А теперь еле встала с постели. А дела-то никуда не деваются.

— Ты меня до салона докинешь?

— Чтоб ты там больная сидела? – хмуро зыркнул на меня ребёнок.

— Да проверить только, и домой, – врала напропалую я.

У меня там организационных дел вагон и маленькая тележка. Надо еще с девочками поговорить, кому можно моих клиенток на ближайшие пару дней отдать. Не хочу подводить моих девочек: у кого-то дни рождения, свадьбы, да и отросли уже у многих, ждать долго нельзя, иначе пластина ногтевая повредится.

— Ну ты о себе не думаешь, так о людях подумай. Всех перезаражаешь и закроется твой любимый салон.

Тёмка злился на меня, это было очевидно. В его словах была горечь и сарказм, особенно в слове «любимый салон», которое он произнёс с такой интонацией, что оно прозвучало как приговор.

А чего я ожидала? Мать всю жизнь по уши в работе, вечно занятая, вечно куда-то спешащая, и продолжает из года в год делать то же самое, не замечая ничего вокруг. Я его маленьким-то не особо помню, он меня, вероятно, тоже. Это осознание кольнуло в груди острой болью. Удивительно, что сейчас, после детства с отсутствующей мамой, он меня не бросает, не отворачивается, а даже стремится позаботиться и помочь, словно пытается наверстать упущенное, но уже с другой стороны.