Книга Измена. 40 лет – ума нет, страница 41 – Анна Гром

— Злишься? – я рискнула спросить его напрямую.

— Нет, – отрезал он. – Приоритеты у тебя, мама, неправильные. Вот что меня беспокоит.

Сын привёз меня домой, проследил, чтобы я выпила лекарства и поела, и уехал. Больше мы не касались острых тем. Я струсила пригласить сына на откровенный разговор, боялась услышать ещё что-то нелестное – мне и так было трудно осознавать свои ошибки за эти годы. Но я с горечью осознала, что мой лошадиный образ жизни, эта бесконечная гонка за призрачным успехом, нанёс моему единственному любимому ребенку неизлечимые душевные раны. Сейчас уже мало что можно исправить, время не повернуть вспять. Знать бы, где упадёшь, соломки бы подстелила… Эх, Надька, вся юная молодость улетела в какой-то гонке непонятно зачем, а теперь ты пожинаешь плоды.

Вечером с неизвестного номера мне пришло сообщение.

«Надежда, как твоё самочувствие?».

Я почему-то не стала отвечать. Не было сил, да и желания разбираться, кто это. Хотя, вероятнее всего, это был Сергей. Его забота, хоть и приятная, сейчас казалась излишней.

Утром, с не самыми радужными мыслями и тяжёлым предчувствием, я всё- таки уговорила Машу взять меня в салон, клятвенно обещая, что в обед я уеду домой. И позвоню Сергею. Потому что он звонил в салон, просил к телефону Машу и спрашивал у неё, как я себя чувствую, раз я так и не ответила на сообщение. Его настойчивость одновременно пугала, раздражала и грела душу. Надька, как в ромашку играешь! Хочу, не хочу, буду, не буду. Ещё боль эта головная мерзкая и жарит ещё температурой как будто. Я ж не догадалась утром измерить.

Мы припарковались, вышли из машины и ахнули.

Все стёкла салона были сплошь в гигантских матерных словах, написанных белой краской. Грубые, уродливые буквы кричали с витрин, оскорбляя не только меня, но и каждого прохожего, каждого потенциального клиента. Это был не просто вандализм, это была демонстрация ненависти, направленная прямо в сердце моего дела.

— Вот мерзкие… – дальше Маша повторила почти каждое слово, которое белело на всегда чистых, как слеза, панорамных окнах моего помещения. – Тут точно надо полицию вызывать, Надь. Достала она меня!

— Ты думаешь, всё те же? – засомневалась я, задирая голову. – Сложноватая работа для тётушек в возрасте. Такие размашистые каракули, да ещё и так высоко…

— Это твоя полоумная свекруха, сто процентов. – Маша отрезала с такой уверенностью, что почти убедила меня. – Ты знаешь, есть такие бабульки, быстрее нас с тобой бегают, а прикидываются немощными. Сверхразум, а не баба. Вся улица камерами утыкана, её же в два счёта опознают.

— Может, она и не прячется? – горько усмехнулась я, чувствуя, как внутри поднимается волна отчаяния вперемешку с яростной злобой. Ох как мне хотелось сейчас же рвануть в осиное гнездо Меньщиковых и высыпать на них ведро навоза.

— Ага, только вот от административного наказания она точно не спрячется, – Маша была настроена решительно. – И штраф ей влепят такой, что мало не покажется.

Кто бы это ни был, они стараются расшатать мою репутацию и нервную систему. И пока у них получалось, потому что мне на глазах стало хуже.

Еще пара сотен тысяч нервных клеток сгорело дотла, оставив после себя лишь выжженную пустыню в голове. Симптомы усилились: в висках, вгрызаясь в черепную коробку, заработали свёрла, горло сжало острой, обжигающей болью, словно я проглотила раскаленные гвозди.