Книга Сентябрь, страница 131 – Мехмет Рауф

Тут оркестр заиграл фантазию из оперы «Бал-маскарад», которую они так любили, от которой вместе приходили в большой восторг. Когда музыка дошла до места «Я найду колдовскую траву», Неджиб, восхищенный этой прекрасной мелодией, столь горько и тоскливо напомнившую все их разрушенное счастье, простонал:

— Да, вырванный с корнем… Не с корнем, а вырванный из души, из самой жизни!

Горе, которое он желал утопить в виски, под воздействием музыки словно растворилось в дыму, в тумане, казалось, оно отдалилось и огонь его угас. Опьяняющий яд напитка до того уничтожал и извращал в нем чувство реальности, что Неджиб знаком указал кельнеру наполнить его стопку вновь.

Он оставался там до полуночи. Веки его отяжелели, словно от сна, тяжелые, туманные. Мускулы лица его подрагивали. Невольно он постоянно теребил усы, временами напевая про себя ту мелодию, приговаривая: «Ах, вырванный с корнем…»

На сей раз Неджиб не появлялся в особняке целую неделю. Суад сперва была тому рада, но постепенно начала ощущать тревогу и тоску, видя, что страдает как от его присутствия, так и от отсутствия, и восклицала:

— Ах, как же мучительна эта любовь, как сильно она ранит, как она зловеща!

Она любила его столь сильно и, любя, вкушала, казалось, так много счастья, что жизнь ее не могла не сокрушиться от такого потрясения. И более всего она ощущала желание кричать и метаться в руках судьбы, которая словно стремилась обратить в страдание даже малейшую возможность счастья.

Кто знает, останься они на Босфоре, любовь эта, быть может, не завершилась бы так, быть может, обернулась бы счастьем. Да и разве не было счастьем уже то, что они любили друг друга до крайности, до смерти, что в каждом взгляде, в каждом дыхании вновь утверждали готовность принести друг за друга в жертву мир, что они жили, зная, что любимы, что любят, что этим самым дарят друг другу счастье? Все это ныне было разрушено. Обратилось в горький, несчастный сон, не так ли?

И за призрачным трупом этой любви, что могла бы стать чем-то большим в ее жизни, но была разрушена зловещим случаем, Суад ощущала тоску, подобную ужасной боли тех, кто хоронит любимых. К бесконечной внутренней тоске, рожденной пустотой жизни, ныне прибавилась горечь упущенной великой возможности счастья и разрушенной жизни.

От всех этих долгих размышлений и печали лицо ее приобрело болезненный вид. Оно внезапно похудело, приобрело желтый, удручающий вид, и глубокая боль больших глаз ее придала всем чертам лица неизменное выражение скорби. Можно было сказать, что жизнь ее была отныне обречена на молчание и глубокие раздумья. Размолвка с Сюрейей все длилась. Они оба, не выказывая раскаяния, обменивались какими-то фразами только по необходимости. Реплики Хаджер она уже не удостаивала ответом. Иногда она соглашалась с немногими словами, временами произносимыми ханым-эфенди.

Заметив, что Неджиб не появляется четыре-пять дней подряд, Суад начала беспокоиться. Вероятность того, что он обиделся, превращала ее любопытство в тревогу, и она боялась, что обошлась с ним излишне сурово. Когда же он не пришел и через неделю, к ее размышлениям добавилась мысль: «Стало быть, он приходил не ради Хаджер!» – и тогда наступали мгновения, когда она не понимала, отчего была столь сурова с Неджибом.