Книга Сентябрь, страница 133 – Мехмет Рауф

«Они в своей жизни привыкли к таким женщинам… Теперь он, верно, доволен, – думала она. – Но раньше как же далек он казался от той жизни, как же презирал он таких женщин! Стало быть, все то было ложью, и он был лжив, и он сегодня думает так, а завтра иначе? Значит, он, как все, живет в притворстве?»

А между тем Суад считала его искренним и степенным человеком. И, поняв, что и в нем обманулась, она корила себя: «Все всегда так, всегда… Нет никого!..»

Среди столь болезненных напастей жизни Суад в душевной тоске ухватилась за эту любовь, и столь горьким казалось ей получить от него оскорбление, видеть его отдаление, что все чаяния ее рушились.

— Ах, сентябрь… Сентябрь… Счастье жизни в неведении, в непонимании! – говорила она. – Но разве можно быть счастливым и не знать этого… Раз настал сентябрь – все становится тщетным… Никакой надежды…

И Суад представляла себе будущую жизнь свою долгой, бесцветной, наполненную усталыми днями, которые она не в силах будет вынести.

В руках ее любовь разбилась как игрушка, и это повергало ее в отчаяние. Теперь она желала все забыть, изгнать его из сердца. Раз и он был лжив… Теперь она не просто хотела забыть его, она ненавидела. Но как же сильно она любила его, не правда ли? Особенно когда думала, что ее оправданием станет то, что она любима, и при первой же возможности, испытав падение и унижение, она поняла, насколько все это было горько и смешно.

Лишь один сезон – вот действие его обаяния, красоты и притягательности… И не сумев воспользоваться этим счастливым мгновением, не помышляя овладеть им и удержать его всем сердцем, с чувством обожания, с ревностью, Суад любила его искренней, истинной любовью и показывала ее.

«Чем пламеннее я люблю и чем искреннее проявляю свои чувства, тем более осчастливлю его», – думала она и не придавала значения ничему, кроме того, чтобы сделать его счастливым.

— Но вот и раскаяние… вот урок! – говорила она. – Раскаяние? Но зачем? Урок? Какая теперь от него польза?

И пожимала плечами. Раз Неджиб столь легкомыслен и неверен, то Суад вовсе не раскаивается, а напротив, даже довольна. Более того, она была благодарна за свое спасение от этого бедствия столь малой ценой и дрожала от мысли: «А если я поверила ему, если бы доверилась ему всецело?!»

А между тем как многого она ожидала, каких предложений ждала от его тоскующего голоса и как же всем сердцем готовилась согласиться на них! Вспоминая об этом, она чувствовала себя презренной и униженной, склоняла голову и испытывала такую горькую боль, что готова была воскликнуть: «Ох, довольно!» Она страдала от этих дум и хотела от избавиться от них, от этого глубокого чувства унижения, от этой душевной муки. Суад желала более не мыслить, забыть, словно вовсе не жила в те времена, и страдала от боли сознания, что это невозможно даже на время, что сожаления о так внезапно угасшей любви ее, мук от того, что ее бросили и пренебрегли ею даже без слова просьбы о прощении, без извинения. Она понимала, что все эти муки непременно продлятся еще некоторое время.

Ах, если бы в жизни ее было некое облегчение для всего, нечто достойное любви, некая красота, что побуждала бы жить и бороться. Между ней и Сюрейей по-прежнему царила холодная учтивость. В доме она питала отвращение ко всем, кроме ханым-эфенди. И все это, соединяясь с сердечными чувствами, превращало жизнь ее в невыносимую пытку, и каждый день до самого вечера Суад оставалась одна, усталая, поверженная.