Книга Сентябрь, страница 135 – Мехмет Рауф

Сюрейя об этом не знал. Усмехаясь, он сообщал ей сведения о Неджибе, и, упрекая, что тот не видится с ними, но они получают о нем вести, рассказывал, как Неджиб, не переставая, твердил: «Друг мой, я и сам дивлюсь, но ни к одной женщине не был я столь пламенно привязан. Если бы ты увидел, что это за женщина! Это не женщина, а что-то совсем иное!» Сюрейя сказал даже, что тот пригласил его однажды вечером на ужин.

И Суад, с разрушением своих возвышенных грез о любви, того чертога своего счастья, ощущала, как горит от горьких, мучительных слез. Она почувствовала, что никогда вовсе не исцелится от этой раны, что будет гореть этим огнем до самой смерти, особенно же, когда в памяти, удаляясь, остаются лишь опьяняющие и дурманящие, как невыносимый обморок, мгновения той любви и счастья, когда они жили ради друг друга, были готовы с благодарностью умереть, и, любя и будучи любимы, ощущали, будто овладевают мирами, и душа и жизнь становились необъятными. Суад вновь, будто бы на миг, увидела это с глубокою болью. Сначала, придя в исступление от опьяняющих поцелуев любви, она признала, что жизнь не стоит никаких комплиментов благосклонности, и вновь сердце ее горело от того, что любовь эта, так пленившая и очаровавшая ее столькими чаяниями и надеждами, завершилась таким унижением и оскорблением. Но ожидать его раскаяния, возвращения, и видеть, что он, не выдержав и двухдневного испытания, волочится за какими-то француженками, забывая все, доходя до того, чтобы стать притчею во языцех, пьяным и легкомысленным, – все это сокрушило ее, нанесло рану глубокой обиды, и она вновь, насильно, изгнала те грезы из своего сознания и на этот раз в порыве сильного волнения прильнула к шее Сюрейи.

Теперь она понимала, что надлежит окончательно похоронить ту ее любовь, что необходимо принести все эти грезы в жертву не раздумывая. Отныне Суад видела в этой несчастной любви, которая существовала только в ее мечтах, лишь мучение, бедствие и тоску. В тысячный раз повторяла она, что любовь эта есть невыносимое бедствие, лишь ужасное наказание. Она не видела от нее ничего, кроме страданий и мук, даже в самые счастливые времена эта любовь жгла ее тысячей огней, разрушала ее покой, убивала ее. Сперва они оба горели угрызениями совести без всякой причины, затем возникли разлука и ревность, затем пришли унижение и измена. И даже размышляя так, Суад вспоминала: «Но те мгновения, те часы наслаждения и счастья, что опьяняли и лишали чувств после стольких часов пытки, стоили столетий мук!»

Но что бы там ни было, отныне для нее не будет никого, кроме Сюрейи. Если она не может быть счастлива с мужем страстною любовью, то, по крайней мере, надеялась обрести уважение и душевный покой, и это казалось ей достаточным для жизни, быть может, даже благом, за которое надлежит благодарить. После того, как она провела жизнь в таких муках и огне, этот покой представлялся Суад великим даром. Она размышляла, что должна даже быть счастливой от этого: «Раз счастье с любовью невозможно настолько, насколько невозможны вместе и честь с любовью, то, конечно, стоит предпочесть покой и честь».

Когда-то желанием ее было увидеть возвращение прежней любви Сюрейи, но теперь, когда она прожила горький, но не похожий ни на что любовный опыт, в возвращении супруга Суад не находила той привлекательности, на которую некогда надеялась. Хотя Суад видела столько любви и преданности, сколько желала, все же она не находила Сюрейю привлекательным и влачила жизнь не по желанию, но принуждая себя. Она понимала, что иного выхода нет, что должно привыкнуть, и понимала, что привычка есть великая сила. Озираясь вокруг, размышляя, что каждый в жизни своей переносит множество ран, падений, бедствий и забывает о них благодаря привычке, она любила жизнь даже за это крохотное дозволение.