Книга Сентябрь, страница 75 – Мехмет Рауф

Но вскоре – завтра, послезавтра, через месяц – все же придется оставить все это, расстаться с Суад, жить без нее. И ради чего, о Аллах? Теперь не только та невыносимая жизнь, которую он ненавидел, но даже самая прекрасная и достойная зависти жизнь казалась ему пыткой. Мысль о существовании без Суад ужасала его, он не мог представить себе такой жизни.

Однако это было необходимо. Так требовали все законы общества и морали. Поступить иначе значило бы растоптать человеческие установления. Он и так уже опоздал – люди теперь вправе были назвать его предателем. Но, ах, как ничтожны были все эти соображения перед его счастьем! Да и чего еще от него хотели? Разве недостаточно того, что он сдерживал порывы своего сердца, обуздывал душу, которую природа и творение – силы, несомненно, в тысячу раз выше всех этих правил – связали по рукам и ногам? Какое право имели они разрушать его жизнь, губить великую любовь? Он скрывал свои страсти и желания, бушующие в ночных глубинах его души как яростный ураган. Чего же еще они хотели?

Все эти мятежные мысли мгновенно стихали, когда наступало время сомнений в том, разделяет ли Суад его чувства. Тогда он видел все с беспощадной ясностью. Он удивлялся, как мог быть счастлив все это время. Он любил жену своего друга – жену того золотого сердца, что раскрылось перед ним по-братски! И она все поняла, ибо ни одна женщина не может не почувствовать подобного обожания, как бы тщательно его ни скрывали. Ни одна женская душа не останется равнодушной к огню желания, горящему в глубине глаз, дрожащему на губах.

Значит, она знала. Но принимала ли? Соглашалась ли с этим? Понять это было невозможно. Если и не холодным, то лишь учтивым можно было назвать ее отношение, которое поддерживало его жизнь. И сам он, жалкий человек, принимал это за счастье, даже порой – за любовь, неужели? А завтра… да, завтра придется отказаться и от этого. Оставить даже это – эти чистые глаза, благодатный воздух этой жизни, чтобы влачить одинокое, безрадостное существование. И это он называл счастьем?

Вдруг вся его жизнь предстала перед ним бесконечной пустыней. Его охватила смертельная усталость от бытия. «Не настал ли час?» – подумал он, ибо всегда считал, что непременно покончит с собой.

Столько огня в душе, столько красоты, пленяющей его, столько страсти и тоски – и при этом жить, как все, благополучно и спокойно, чтобы однажды просто умереть, – казалось ему немыслимым.

«Ах, почему я не умер тогда от тифа?» – эти мысли терзали его.

Но вдруг в памяти прозвучал голос Суад, напомнивший ему о двадцати днях счастья – таком, о каком, он думал, не смеет мечтать ни один человек. И он счел себя неблагодарным за эти воспоминания.

«Раз уж смерть неизбежна, умереть будет не трудно», – прошептал он. Умереть ради ее чистоты, чести, благородства – с благоговением и преклонением – казалось ему величием, особым уделом, недоступным другим.

Вдруг Сюрейя воскликнул:

— Смотрите, опять дождь!

По небу, еще недавно ясному и безмятежному, стремительно неслось облако, отдаленно напоминавшее дым. Капли, словно спелые плоды, лениво шлепались на землю, вздымая легкую пыль на размякшей дороге. Внезапно налетевший ветер принес свежий запах земли, омытой дождем.

— Бежим, бежим! – закричали они.