Книга Сентябрь, страница 91 – Мехмет Рауф

Так смотрели они друг на друга некоторое время, и взоры их, словно души, долго избегавшие друг друга и утратившие силу сопротивления, были слабы и больны, очарованы горькой борьбой, но бессильны.

И в этом был некий придающий силы оттенок, нечто вроде смутной, отдаленной надежды на спасение; нечто, похожее на исцеление их измученных жизней, нечто, заключенное для этих сирых и безысходных душ в глубине взоров друг друга. Именно поэтому, едва взоры, встретившись на мгновение, расходились, – возникала потребность вновь устремиться к тем небесам и вновь обрести надежду и силы, и эта потребность становилась постоянной.

Они делали это неосознанно, не размышляя, повинуясь уже непокорному инстинкту. И так, что во всем этом смятении они еще три или четыре раза за день обменивались такими взглядами. Но это становилось возможным лишь после многих порывов, после того, как многие из этих порывов, благодаря усилиям мужества и стойкости, претворялись в действие.

Наконец, вечером, когда они переправлялись на последнем пароходе и Сюрейя захотел взять Неджиба с собой, но тот отказался, взоры их вновь отыскали друг друга, и на сей раз эта встреча так потрясла их, что показалась долгим разговором. Неджиб опьянел от утешения среди всех его лишений, а Суад изнемогла от неведения и нетерпения, и они глубоко, пристально смотрели друг на друга, словно стремясь этим высказать, как сильно они страдают от невозможности быть вместе.

Так настала пора жизни, когда они говорили лишь глазами. Сердца, словно желая высказать все, что хотели, – желания Суад, ее повеления, благодарность и обожание Неджиба, – избрали в свои посредники глаза, и те бесконечно сияли, и это сияние было понятно лишь им двоим.

Неджиб, не в силах что-либо вымолвить, утопая в своем счастье, лишь покорялся, и, словно в волшебном сне, покорно шел, отдавшись очарованию Суад. В подобные мгновения Суад смотрела на него так, что казалось, ее взгляды даровали Неджибу жизнь, наполняя его блаженством. Беседуя, гуляя, уходя и возвращаясь, он терял себя от взглядов, вселявших жажду жить с силой и страстью.

Когда же он прощался и уходил, этот взгляд становился для него путеводной звездой, светом утешения и источником силы во тьме, что поглощала его до следующего дня. В этом была некая тайна, непостоянство, что не каждое мгновение убеждало в его счастье, заставляя то и дело принимать его за сон, за ошибку. Это счастье в нем порождало то пламенный восторг, полный надежд и желаний, восторг, готовность тотчас же предаться сомнению; но вслед за тем улыбка, дарующая счастье, словно бывшая самим воссоединением, улыбка, светящаяся отрадой, – пусть малая, быть может, бессмысленная, а то и вовсе мнимая, – уничтожала все сомнения, и тогда оставалась только она одна.

Ах, какими смыслами, какими тонкостями, какими красками порою играли эти взоры! Какая поэзия, какие прелести, невыразимые и неописуемые, какие красоты, возносящие вдруг в небеса блаженства, были в них! Порою взгляды эти были глубоки, черны, величаво безмолвны. Затем, трепеща жгучей страстью, глаза умоляли, взирали растерянно; порою властвовали, повелевали; потом смягчались, соглашались, ласкали, сулили, словно говоря: «Ладно!» Порой же они просто признавались: «Люблю, во мне столько счастья!» Случалось, эти глаза кокетливо взирали с подозрительным доверием, бывали томны и упоены, исполнены благодарности.