Книга Нечисть на полставки, страница 138 – Марина Андреева

Глава 27. Финальный аккорд: Рецепт счастья от Марфы

За окошком, что под самым потолком, давно отшумели летние грозы. Сентябрь ушёл золотом берёз, октябрь — прощальным теплом, а ноябрь уже присыпал землю первым снежком — робким, тающим на лету, оставляющим на стёклах мокрые дорожки. В подвальной комнате Марфы Васильевны солнце бывает редко, зато тепло держится всегда — от старой печки, от вечно кипящего чайника, от пузатых батарей, которые леший починил ещё в прошлом году. И пахнет здесь мятой, душицей, мёдом, воском и чем-то древним, неуловимым — чем пахнут только очень старые книги и очень старые кикиморы.

Марфа сидела на своём обычном месте — у стены, под полкой, где пучки зверобоя и полыни свисают почти до её седых волос. На ней всё тот же ситцевый халатик в ромашку, а сверху накинут пуховый платок — зима, всё-таки. В руках — кружка, в глазах — та самая хитринка, которую не скрыть ни очками, ни возрастом.

На столе — две кружки. Одна глиняная, с трещиной, которую Марфа не выкидывает уже двадцать лет («заговорённая, не бей, а то лопнешь»), другая — фаянсовая, с облупившейся надписью «Самый лучший дед». В розетке янтарно лоснится варенье из зелёных грецких орехов. В плетёной тарелке — пирожки с капустой, румяные, с хрустящей корочкой, посыпанные крупной солью.

Марфа отхлебнула чай — шумно, с прихлёбом, по-бабьи, поморщилась от горечи и поставила кружку на блюдце. Поправила косынку, зачем-то поправила вторую кружку, стоящую напротив, хотя та была пуста.

— Ну что, девонька, — сказала она в пустоту, но так, будто там кто-то сидел и слушал. — Прочитала сказку? Думаешь, не бывает так? А я тебе скажу: бывает.

Она взяла пирожок, надкусила — крошки посыпались на клеёнку.

— Только ты не жди, что нечисть сама в дверь постучится. Не жди, что принц на белом коне прискачет. Он, может, и прискачет, а на поверку окажется либо женатым, либо козлом, а то и вовсе — никакой не принц, а так, один расход. Не жди. Иди сама.

Она откусила ещё, прожевала, вытерла губы краем платка.

— Иногда надо поспорить с подругами. Пойти ночью в лес. Взять с собой бабушкино зеркало, три красные свечи, перцовый баллончик... и открыть сердце. Даже если оно в шрамах. Даже если в рубцах, как моя входная дверь после того, как её водяной лбом прошиб. Даже если думаешь: «А вдруг там пусто?»

Она помолчала, провела пальцем по трещине на кружке. Часы на стене тикали, маятник качался, где-то на лестничной клетке завозилась соседская кошка — учуяла, наверное, что пирожками пахнет.

— А чтобы не бояться, я тебе рецепт ляпну. Не от Купалы, не от Веды, от себя — от кикиморы на пенсии, от той, кто видела и не такое. Бабка моя его мне нашептала, а я тебе передаю. Слово в слово, ничего не убавляя.

Марфа встала, прошаркала к деревянному шкафчику, постояла перед ним, подумала. Открыла дверцу, понюхала одну бутыль, другую — ни то, ни другое. Крякнула, закрыла. Вернулась к столу, взяла столовую ложку, зачерпнула прямо из заварного чайника и вылила дымящуюся жидкость во вторую кружку.

— Рецепт простой, — сказала она, садясь и размешивая ложечкой. — Смешивай не торопясь, с добрым словом. Без зла.

Она подняла кружку, поднесла к свету, сощурилась.

— Возьми смелости — сто грамм. Да не сто, а с горкой, чтобы хватило не только лес не побояться, но и на богов руку поднять, когда надо. Потом — отчаяния — чуть-чуть. Самую малость, на кончике ножа. Чтобы помнить, что ты не всесильна, что можешь упасть и разбить коленки. Не зазнавайся. Добавь пол-литра наглости, — она усмехнулась и подмигнула куда-то в угол. — Без наглости, девонька, в этом мире ни шагу. Ни в очередь за пирожными, ни в постель к демону. И щепотку магии. Не той, что из книжек про мальчика со шрамом, а своей — самой простой, какая в каждой бабе сидит от сотворения мира. Как искра в кремне. Как огонь в кремнёвой зажигалке, если её чиркнуть.