Книга Нечисть на полставки, страница 139 – Марина Андреева

Марфа отхлебнула, поморщилась, поставила кружку.

— Всё перемешала? Теперь заваривай на купальской росе. Если росы нет — на дождевой воде из старой бочки. Сойдёт. Главное, чтобы вода была живая, а не из-под крана. Из-под крана — она мёртвая, в ней одна химия.

Она взяла пирожок, откусила, прожевала, снова вытерла губы.

— Пей это зелье по глотку каждый раз, когда кажется, что любовь кончилась. Когда он не звонит. Когда она уходит. Когда сердце сжимается в комок, как кошка, которая не хочет вылезать из-под шкафа. Пей — и вспоминай, ради чего ты всё это затеяла. Пей — и знай: любовь не кончается. Просто иногда она принимает облик Огненного Змея с крыльями. Или человека без крыльев, с мозолями на руках, который варит тебе кофе с корицей и поджигает сковородки. Или того самого таксиста — Зафара, который вёз тебя в первую ночь и ждал на опушке с зажжённым мотором, потому что боялся, что ты не вернёшься.

Она помолчала, и в глазах её мелькнуло что-то тёплое, почти ностальгическое.

— Таксист тот — он тоже, между прочим, не простой. Я его знаю. У него жена — знахарка, а сам он, когда надо, видит то, чего другие не видят. Не вылезает из зеркала, не плюётся огнём, зато он приезжает, когда ты зовёшь, и не спрашивает: «Ты уверена, девушка? Ночи же холодные, волки...». Молча едет, ждёт, греет салон. А потом говорит: «Ну что, живая?». И улыбается в усы. Так что не смотрите, есть у кого крылья или нет. Смотрите, есть ли в груди огонь. Остальное — наживное.

Марфа закурила сигаретку — одну, единственную на день, потому что леший сказал: «курить вредно», а Марфа ответила: «я кикимора, мне всё можно», но леший тогда так обиженно ушёл в лес, что она всё-таки сократила дозу.

— С Купалой вас, девки, — сказала она, поднимая кружку. — И не бойтесь гадать. Гадание — оно не про судьбу. Гадание — это разговор с самим собой. Когда не знаешь, куда идти, а карты говорят: «иди туда». Ты идёшь — и понимаешь, что сама бы ни за что не выбрала эту дорогу. А она — правильная оказалась. Так что гадайте, шутите, спорьте с подругами, брызгайтесь перцовым баллончиком. Всё к лучшему. Даже когда кажется, что всё к худшему. Даже когда зеркало темнеет, а свечи гаснут. Даже когда он вылезает оттуда и говорит: «Я твой должник на семь ночей».

Она чокнулась с пустотой, сделала глоток, и в этот момент в дверь постучали. Три коротких, два длинных — её собственный, Марфин условный стук, которого никто больше не знал. Но Марфа не удивилась. Она поставила кружку, глянула в глазок, потом снова села и крикнула:

— Заходи, открыто!

Дверь со скрипом отворилась, и в квартиру вошла Алиса — в пуховике до пят, с раскрасневшимися от уличного холода щеками, с животом, который уже не скрывала ни одна водолазка. В руках она держала пакет с мандаринами и ещё один — с пирогами, которые Яр вчера пёк по новому рецепту (на этот раз не подгорел, и крем не вытек, и даже соль была на месте).

— Марфа, привет, — сказала Алиса, скидывая пуховик на стул. — Ты вяжешь?

— Вяжу, — Марфа кивнула на спицы, на которых туда-сюда сновал розовый клубок шерсти. — Тебе, окаянной. Девятый носок.

— Девятый? — Алиса села на табуретку, вытянула ноги. — Ты вяжешь быстрее, чем я читаю.

— А ты читаешь мало. Надо больше.

Алиса взяла со стола готовый розовый носочек — маленький, почти игрушечный, с белой резинкой и вышитой клубничкой на пятке. Погладила его большим пальцем, приложила к щеке.