Книга Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная, страница 97 – Александр Витальиев

Я подошла к Степке, отодвинула его от печки, проверила, горит ли. Горело. Щепки были сухие, не хвойные, без треска. Научила.

— Иди спать, — сказала я. — Завтра Олексиха попросит банки, я тебя возьму. Будешь смотреть.

— А дядя Глеб?

— Глеб будет колоть дрова и носить воду. Иди.

Степка ушел. Я осталась у печки и впервые за день посмотрела на свои руки. Они были красные, в чернилах, в засохшей каше, в мелких царапинах от ножей, и под брачной вязью на левом запястье пульсировало ровное тупое тепло. Вязь не спала. Вязь держала меня, как держала шесть лет, и под вязью волчица спала, и я не знала, проснется ли она, если я завтра выйду к воротам одна.

Из сеней донесся тихий стук. Я вздрогнула — не от страха, от неожиданности. Глеб стучал. В мой собственный дом. В дверь, за которой он только что сидел за моим столом.

— Что? — спросила я тихо.

— Лада. — Его голос был глухой, не альфийский, без нажима. — Я не сплю. Я хочу сказать одну вещь. Можно?

Я подошла к двери, но не открыла. Положила ладонь на доску, и доска была теплая с его стороны.

— Говори.

— Я знаю, что метка поддельная.

Пауза. Я убрала ладонь. Пальцы дрогнули, и я сжала их в кулак, чтобы он не услышал.

— Откуда? — спросила я ровно.

— Сегодня. Когда варил кашу. Нашел в муке письмо, которое не дошло до Марьяны. Письмо от прежнего реестрового писаря. Метка поддельная. Шесть лет. Совет заказал.

Я закрыла глаза. За доской двери было тихо. За печкой тихо. За окном тихо. Весь дом слышал, и весь дом молчал.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросила я. — Что я шесть лет спала с чужим мужчиной под чужим именем? Я это и так знаю.

— Я хочу сказать, что завтра к воротам выйду не совет. Выйду я. И Брон не закроет лечебницу, потому что я буду стоять рядом с тобой.

— Как муж?

— Как свидетель. Как человек, который подделал метку. Я не подписывал, но я носил ее шесть лет и не проверил. Это мой долг, и я его видел.

Я отняла руку от двери. Ладонь горела. Вязь на запястье дернулась — впервые за шесть лет, не пульсом, а движением, как будто под кожей повернулось что-то живое.

— Глеб, — сказала я. — Стук в дверь — в шесть. Сейчас спи.

За дверью стало тихо. Потом он ушел к лавке, и я услышала, как он лег, как звякнула пряжка о стену. Я осталась у двери, и у меня тряслись руки, и я впервые за шесть лет не знала, злюсь я или жду.

Я посмотрела на Глеба через щель. Его лицо было серое, без крови.

— Спокойной ночи, — сказала я. — Стук в дверь — в шесть. Иди.

Он встал. Марта ушла. Я осталась одна над пустой половицей, и в груди впервые за шесть лет не было ни злости, ни обиды. Только холодная тяжелая ясность, с которой я завтра пойду к воротам.

Роман, у нас в сенях Катя Шум.

Я услышала это раньше, чем увидела: тяжелый сапог о порог, сдавленный всхлип и голос Степки, тонкий и испуганный: тетя Лада, она падает. Я бросила полотенце в таз с настоем, вытерла руки о фартук и вышла из-за печки.

Катя стояла у двери, держась за косяк. Левая рука висела палкой, плечо вывернуто так, что я видела темный кровоподтек под рубашкой. От нее пахло железом и псиной, тем самым резким запахом волчицы, которую только что учили кусать своего.

Положи на лавку. Не спорь.

Она послушалась. Это было хуже всего. Я знала эту послушность. Шесть лет назад я сама так садилась на лавку в чужом доме, когда муж впервые показал мне, где в его кухне я теперь живу.