Книга Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная, страница 99 – Александр Витальиев

Глеб стоял у стены, где я его оставила, и я впервые смотрела на него не как на бывшего мужа, а как на подпись, которая мне сейчас нужна. Мне нужен был альфа, который поставит печать под моим листом, чтобы утром Олег Брон не смог сказать, что я приняла чужую волчицу без свидетелей. Мне нужен был не Глеб. Мне нужен был его перстень.

Катя, скажи мне имя свекра. Полностью.

Она зажмурилась.

Его зовут Яромир. Из северного крыла, при Ардене, при совете. Он бил меня, когда муж уезжал, и говорил, что учит меня быть удобной.

Я записала имя в реестр, поставила число. Потом посмотрела на Глеба.

Ты слышал.

Он слышал. Это было видно по тому, как его скулы собрались камнем, и по тому, как он не сразу ответил. Он слышал, и он впервые понимал, что его стая делала не где-то, не с кем-то, а в его же доме, под его же кровлей, и что я это знала с первого дня.

Я подвинула к нему лист.

Подпиши. Как альфа. Поставь печать, что Катя Шум вошла в мою лечебницу с рваной раной и вывихом плеча сегодня ночью, и что стая в лице твоей печати претензий к лечебнице не имеет.

Он подошел. Я впервые видела, как он не спешит. Он взял перо, обмакнул, посмотрел на меня не снизу, как там, у стены, а в упор.

Лада.

Подпиши.

Если я подпишу, Брон утром скажет, что я был здесь ночью, и что я это сделал не как свидетель, а как муж.

Я посмотрела ему в глаза и впервые не отвела взгляда. Это было странно. Шесть лет я отводила.

Ты здесь не как муж. Ты здесь как работник, которого я пустила ночевать в сени. Если Брон хочет сказать, что альфа стаи моет пол в чужой лечебнице, пусть говорит. Мне все равно.

Он смотрел на меня еще секунду, и я впервые увидела, как у него дрогнуло веко. Не от гнева. От того, что я сказала правду, в которую он сам не верил. Он поставил печать. Чернила легли ровно, оттиск вышел чистый, с тем самым волчьим клыком, который шесть лет назад впивался мне в кожу при обряде. Я подулла на оттиск, промокнула, убрала лист в папку.

Глеб, спасибо.

Он отступил, сел на табурет у печки и сложил руки на коленях, как мальчик, которого поставили в угол. Я впервые подумала, что шесть лет назад мне бы это понравилось. Сейчас мне было просто удобно, что он не мешает.

Степка, отнеси грелку Кате под бок. Тимоша, накрой ее второй шубой, моей. Сама лягу в тулупе.

Тимоша посмотрел на меня круглыми глазами.

Ты отдашь ей свою шубу.

Я отдаю ей одеяло. Шуба моя, мне решать. Делай.

Он засуетился, и я впервые увидела, как он выполняет чужой приказ не из страха, а из удивления. Я не стала на этом задерживаться. У меня было еще одно дело.

Глеб, я сейчас пойду к Олексихе. Приму четвертую подпись под лицензией. Вернусь до рассвета. Ты остаешься в доме. Правило то же: сначала стук, потом дверь, потом голос. Если приедут из стаи без меня, скажешь, что я вышла к больной, и что лечебница работает. Больше ничего. Ни имени, ни числа, ни слова. Понял.

Он кивнул. Я взяла свою папку, накинула тулуп, и уже у двери обернулась.

Если Катя заплачет, дай ей воды. Если заплачет Степка, дай воды. Если заплачешь ты, воды можешь не просить.

Я вышла, не дожидаясь ответа. За мной закрылась дверь, и я впервые за шесть лет оставила чужого мужчину в своем доме ночью и не почувствовала ни страха, ни стыда. Только усталость в плечах и холод в валенках, в которых я шла по утоптанному снегу к Олексихе за четвертой подписью, которая мне была нужна больше, чем его кольцо.