Книга Брачный договор для чужой невесты, или Мелкий шрифт кусается!, страница 104 – Тая Подлунная

— Печать, — шепнула я, скорее в сторону, как говорят со своими.

— Не шепчите, — сказала Печать.

Она продолжила низким старым голосом:

— В деле появился вопрос о принадлежности оригинала.

Дриан посмотрел на неё.

— Печать не является субъектом спора.

— Я и не спорю, — сказала Печать. — Я удостоверяю.

Серая нить в пальцах Дриана стала ярче и температура поднялась.

Пергамент под ладонями остался холодным, но воздух перед лицом сделался сухим, как бумага после неправильного хранения.

Мне очень хотелось отступить. Без героизма и внутреннего оркестра, просто убрать тело туда, где его не спишут в побочный ущерб.

Но за спиной была стена, передо мной — Дриан.

В руках — договор. А внутри, под страхом, под усталостью, под всей этой великолепной юридической катастрофой, лежала мысль такая простая, что ей даже не требовался пункт.

Если я отпущу свиток, меня убьют по правилам. Если удержу — могут убить с нарушениями.

Разница, конечно, существенная. Для профессионального самолюбия.

— Я, Эленора Лидская, — сказала я, и голос сначала сорвался из-за сухого воздуха, потом вновь набрал силу, — Старший толкователь спорного брачного договора, удерживаю оригинал от уничтожения.

Дриан двинул рукой. Серая нить скользнула вперёд.

Печать прыгнула с таким звуком, будто на кафедральный стол уронили молоток. Зубцы вошли в воздух над пергаментом. Серебряная пыль вспыхнула по краю свитка и собралась в круг.

— Удержание принято, — сказала Печать. — Ставка жизни установлена. Подпись Старшего толкователя подтверждаю.

— Вы не имеете права, — произнёс Дриан.

Вот теперь в его голосе что-то появилось: не страх, на него было бы слишком дорого надеяться, а сбой, маленькая неровность в ровной строке.

— Я имею память, — сказала Печать. — Право подтянется.

Свиток под моими руками дрогнул. Как живой сустав, который слишком долго держали в вывихе и вдруг поставили на место.

Пергамент раскрылся сам. Он просто развернулся в моих руках, лист за листом, и на каждом листе проступали строки, которых до этого не было. Буквы поднимались из волокон медленно, серые, тонкие, невидимые для тех, кто не знал, куда смотреть.

Пункт 21.4 целиком: не выдержка, не копия, не ускоренная подделка Дриана. Оригинальный, спрятанный, родовой пункт, который уже несколько дней назначал Маркерана законным выгодоприобретателем смерти собственной невесты.

Смысл бил по глазам словами: нивелирование, замена, утрата носителя, сохранение рода, толкование при отсутствии согласия. Красиво, аккуратно, чудовищно.

Печать придавила середину строки.

— Читай, — приказала она.

— Я читаю.

— Нет. Как хозяйка.

Слово ударило сильнее жара.

Хозяйка. Не ошибка в брачном договоре, не приложение к чужой фамилии, не юристочка без инструкции, которую случайно занесло в местную юрисдикцию.

Смешное, невозможное слово. Слово, за которое в нормальном процессе сначала требуют доказательств, потом спорят о компетенции, потом откладывают заседание.

Я провела большим пальцем по краю свитка.

— Пункт двадцать один четыре, — сказала я, — толкуется в пользу живого носителя при прямом признании Старшего толкователя и подтверждении родовой Печати.

Буквы дрогнули… И ничего не изменилось. Просто дрогнули, как свидетель, который услышал правильный вопрос и решил, что отвечать всё-таки не будет.