Книга Брачный договор для чужой невесты, или Мелкий шрифт кусается!, страница 103 – Тая Подлунная

Дриан Эйт-Мэррус сделал неспешный шаг внутрь.

Архив за его спиной оставался серым, пыльным и до оскорбления деловым. Полки, ниши, шкафы, серебряная пластина двери. Всё на своих местах. Если бы не конструкт и не брачный договор у меня в руках, можно было бы решить, что нотариус пришёл сверить опись.

— Леди Лидская, — сказал он, — отдайте свиток.

— Звучит как просьба.

— Это форма, — уточнил Дриан. — Просьбы в вашем положении были бы неуважением.

Вот за это я и не люблю хороших юристов. Плохой хотя бы угрожает честно: отдайте, иначе будет больно. Хороший сначала выбирает регистр, в котором больно будет выглядеть как соблюдение процедуры.

Конструкт за его спиной чуть сместил ладонь. Просто напомнил помещению, что у нотариуса есть приложение к аргументации.

Дриан посмотрел на свиток. Оценивающе. Как на документ, в котором обнаружили ошибку, но ещё можно успеть заменить лист до подачи.

— Я просто заберу его, — сказал он. — Если вы отдадите сейчас, вам не придётся стоять между родом Эйт и его последней возможностью сохранить себя.

— Очень трогательно.

— Нет, — сказал Дриан. — Трогательного здесь ничего нет. Род живёт триста лет. Носитель — сорок. Статистически замена носителя выглядит менее жестоко, чем падение рода вместе с землями, людьми и обязанностями.

Печать тихо втянула воздух. Значит, слушала, не перебивала. Значит, хуже, чем я думала.

— Статистически, — сказала я, — почти любое убийство можно сделать аккуратным, если выбрать достаточно крупную таблицу.

Дриан перевёл взгляд на меня.

— Вы тоже это знаете.

Неприятная точная фраза. Я знала.

Клиентки тоже иногда становились строкой в таблице: брачный режим, доли, квартира, ипотека, дети, штраф за разглашение. Не кровь. Не магия. Не родовая печать на горле. Просто пункты, которые потом жили лучше человека.

Я могла бы сказать, что я изменилась. Но суд не принимает личностный рост в качестве улики.

— Отдать не могу, — сказала я.

Дриан слегка наклонил голову. Как архивист, который услышал ожидаемую ошибку в диктовке.

— Тогда я его сожгу здесь.

Слова легли ровно. Как пункт повестки.

— И вас вместе с ним, — добавил Дриан. — Юридически это будет несчастный случай. Внутреннее хранилище повреждено конструктом, защитные формулы перегрелись, инородная Старшая толковательница оказалась в эпицентре. Все будут грустить.

Конструкт сделал шаг. Теперь он был в комнате полностью. Дверь за ним была закрыта не обычным запором, а правом допуска.

Из тех прав, которые впускают лорда-арбитра и оставляют всех остальных снаружи уважать металл, процедуру и собственное опоздание.

Я прижала свиток сильнее. Край футляра больно упёрся под ключицу. Хорошо: боль — честный свидетель.

Она не спорит, не толкует, не подделывает подпись. Она просто ставит отметку: тело всё ещё здесь.

Дриан поднял руку в чёрной перчатке. Между пальцами вспыхнула тонкая серая нить. Огонь был бы слишком честным. Дриан жёг не пламенем — формулой утилизации: сухой, ровной, служебной. У таких, как он, самое показное — именно отсутствие огня: смотрите, я не убиваю, я всего лишь навожу порядок. Такой избавляются от испорченных копий и черновиков. И от оригинала — если он оказался не той редакции.

— Последний раз, — сказал Дриан. — Свиток.

Печать шевельнулась, и я почувствовала её через пергамент и ткань платья: маленький вес. Неприлично маленький для существа, которое триста семьдесят лет портило жизнь нотариусам.