Книга Брачный договор для чужой невесты, или Мелкий шрифт кусается!, страница 112 – Тая Подлунная

Но вслух вышло другое.

— Дриан — не сегодня.

Маркеран медленно опустил мантию. Кровь сразу стала заметнее.

Мантия ушла, кровь осталась. Классический неравноценный обмен — из тех, что подписывают, не читая.

— Вы только что отпустили человека, который тридцать лет был моим нотариусом, — произнёс Маркеран. — Скажите, что у вас есть план.

У юристов всегда есть план. Иногда планом называется бумажка, на которой слово «поражение» заменили на «отсрочка».

Я посмотрела на окно. Потом на свиток. Потом на кровь у Маркерана на рукаве.

Я могла бы сказать: мы его найдём. Могла бы сказать: так было нужно.

Я уже умела подписывать страшное красивой формулировкой. Сегодня не хотелось.

— Есть, — сказала я. — Сначала лекарь для вас.

Печать тихо щёлкнула.

— Потом — закрыть то, во что я только что вписалась. Дриан не будет удобным концом этого дела.

После драки шум просто стал мелким. Сапоги в коридоре, чужие руки на бумагах, кровь, настойка и пыль архива, которой очень хотелось быть важнее живых.

Вечное, по моему опыту, всегда появляется, когда у живых заканчиваются силы спорить.

Кабинет Маркерана встретил нас светом. Утро стояло за окнами серое, честное и до неприличия спокойное. Такое утро не знало, что ночью люди отменяли родовые пункты, отпускали нотариусов в окно и подписывали себя пожизненно в чужую жизнь.

Утро было обычное и наглое.

Лекарь рода Эйт оказался маленьким сухим мужчиной. Руки у него были такие, будто чужую глупость он давно перестал обсуждать и просто зашивал по факту.

— Сядьте, милорд.

— Позже, — произнёс Маркеран.

Лекарь посмотрел на его плечо, на меня, потом снова на плечо.

— Если «позже» означает «после того, как кровь испортит ковёр», лучше сразу попросить счёт за уборку.

Мне он понравился. В юридической практике такие свидетели назывались полезными: говорят мало, бьют точно и не пытаются понравиться суду.

Маркеран сел: не сдался, просто изменил положение тела в соответствии с медицинским требованием. Очень важная разница, если вам тридцать восемь лет, вы лорд-арбитр и у вас привычка держаться вертикально даже тогда, когда организм подаёт встречный иск.

Я осталась рядом. Сначала — потому что не успела отойти. Потом — потому что не захотела. Это было новое обстоятельство дела.

Я положила свиток на край стола, ближе к себе. Печать переползла с пергамента на мою манжету, устроилась у запястья и стала тёплой.

Не сказала «всё хорошо» или «юристочка справилась», просто грела кожу через ткань. У Печати, при всём её характере, иногда обнаруживалась безупречная процессуальная тактичность: если человек ещё не развалился, не надо помогать ему разваливаться комментариями.

Лекарь разрезал рукав Маркерана. Ткань разошлась с сухим звуком. Под ней рана выглядела хуже, чем мне хотелось, и лучше, чем могло бы быть: узкая, глубокая, вдоль плеча, не смертельная.

Это слово я удержала внутри: не смертельная. В последние дни оно стало подозрительно похоже на комплимент.

— Конструкт? — спросил лекарь.

— Край клинка, — ответил Маркеран.

— Глубина?

— Достаточная, чтобы вы задавали вопросы.

— Недостаточная, чтобы вы отвечали честно.

Лекарь взял иглу. Я протянула руку раньше, чем успела решить зачем. Маркеран посмотрел на мои пальцы. Я тоже.