Книга Брачный договор для чужой невесты, или Мелкий шрифт кусается!, страница 14 – Тая Подлунная

Я перечитала. Потом развернула свиток. Свиток открыл глаз и посмотрел так, будто я нарушила его послеобеденный режим без достаточных оснований.

— Потерпите, коллега, — пробормотала я. — У нас очная ставка текстов.

В свитке стояло другое: «Преимущественное право первой стороны на родовую магию второй стороны вступает в силу через семьдесят два часа с момента первичного кровного подтверждения путём нивелирования носителя».

Никаких кровавых печатей на полстраницы и злодейских завитушек. Согласие убрали. На его место — нивелирование носителя и семидесятидвухчасовой срок. Чистая строка, чистые чернила, очень грязный смысл.

Я провела ногтем вдоль края строки, не касаясь чернил.

— Вот она.

— Подмена, — произнёс Маркеран.

— Не просто подмена. В старой версии смерть — ужасное условие, но с согласием. В новой человек становится носителем, спорной стороной и расходным материалом в одном абзаце.

Печать зло клацнула.

— Расходный материал кусать нельзя. Он уже бедненький.

— Нельзя, — согласилась я. — Кусать надо того, кто так пишет.

Маркеран стоял рядом, слишком неподвижный. Я посмотрела на него боковым зрением. На пальцы, сжатые на краю стола. На ровную линию плеч. На то, как он чуть отвернул лицо от светового пятна, будто текст ударил сильнее, чем он хотел показать.

— Вы знали, что оригинальная формулировка такая? — спросила я.

— Да.

— И поэтому сразу поняли, что «нивелирование» не ваше слово.

— Да.

— Тогда вопрос: кто ещё знал старую формулировку достаточно хорошо, чтобы заменить ровно то, что надо?

— Дриан. Нотариус рода. Эстер мог знать через него. Аделина — нет, если ей не показали.

Список снова стал коротким. Списки в расследованиях любят притворяться короткими. Потом из них вылезают тёти, партнёры, дворецкие, старые ключи и семейные тайны с плохой привычкой переживать людей.

Я аккуратно закрыла контрольный лист. Пальцы опять сами прижали правый нижний угол, чтобы футляр закрылся без щелчка. Маркеран конечно же заметил.

— Эленора часто бывала здесь, — сказал он.

— Видимо.

— Вы не помните.

— Я помню, где стоит документ. Я не помню, почему рука туда пошла.

Фраза получилась слишком честной.

Печать шевельнулась под рукавом. Тёплый воск лёг ровно на пульс, как маленькая деловая ладонь.

Если это тело помнило архив, оно могло помнить и людей. Могло дёрнуться к Аделине, отступить от Дриана, замереть перед Маркераном. И каждый такой жест будут видеть раньше, чем я успею придумать юридически приличное объяснение.

Чужая память — плохой свидетель. Она не врала. Просто делала ход первой, а мне оставляла объяснения для людей, которые всё замечали.

Маркеран не стал добивать вопросом. Вместо этого взял со стола стальное перо, которое принёс из кабинета в отдельном кожаном футляре, и положил рядом с двумя текстами.

Красный след воска на металле смотрелся почти весело.

— Это перо лежит в моём столе уже пять лет, — произнёс Маркеран, не глядя на меня. — Сегодня я впервые подумал, что лучше бы его не было.

Из архива мы вышли с двумя доказанными строками, одним стальным пером и ощущением, что род Эйт строили люди, которые любили документы больше окон.

Окна там были. Где-то. Теоретически. На практике коридор обратно в кабинет Маркерана тянулся узкой каменной кишкой, освещённой безогневыми свечами и моим всё более крепким желанием найти автора пункта двадцать один-четыре и спросить, как у него с совестью, зрением и базовым уважением к живым носителям.