Книга Брачный договор для чужой невесты, или Мелкий шрифт кусается!, страница 24 – Тая Подлунная

Пустые строки в договорах всегда заполняются первыми.

Третья пустая строка была неприятней живого свидетеля.

Свидетель хотя бы дышит, путается, нервничает и даёт понять, где у него слабое место. Пустая строка ничего не даёт. Лежит себе между Аделиной и Дрианом, притворяется канцелярским пробелом.

Очень невоспитанный пробел.

Маркеран положил на стол чистый лист.

— Начнём сначала.

— Сначала у нас была свадьба.

— Сначала у нас был подложный пункт.

— У вас удивительно не романтичная версия ночи, лорд.

Он посмотрел на меня так, будто романтика не была предусмотрена текущим процессуальным режимом. Справедливо.

Я взяла перо. Перо было обычное, гусиное. После стального наконечника Дриана оно казалось почти честным. Не потому что гуси не способны на преступления — просто их преступления обычно ограничиваются щипками и плохим характером.

Я написала первое имя.

Аделина Лидская.

Под ним: доступ к семье, Аврелия, согласие, чернила, письма.

— Бытовой вход, — произнесла я.

— Что?

— Человек, через которого преступление зашло в дом. Родственница. Опекунша. Социальный ключ. Ей не нужно взламывать дверь — ей сами приносят чай.

Маркеран кивнул.

Я написала второе имя.

Дриан Эйт-Мэррус.

Под ним: нотариус, формула, перо, доступ к скрижали, «так будет лучше для рода».

От этих слов стало неприятно во рту.

Люди очень любят говорить «для рода», когда имеют в виду конкретную живую женщину, которую почему-то не спросили. В прошлой жизни это называлось «в интересах семьи». Обычно после этой фразы кто-нибудь оставался без квартиры, детей или голоса.

Здесь без голоса оставляли буквально — через нивелирование.

К пункту седьмому всех семейных благодетелей.

— Дриан не просто помогал Аделине, — сказала я. — Он дал ей язык. «Замена», «интересы рода», «носительство». Она сама бы так не сформулировала.

— Она достаточно умна.

— Умна — да. Но это не её терминология. Аделина думает семьями, обидами и выгодой. Дриан думает институтами.

Маркеран молчал. Молчание у него было рабочее. Как пока закрытая папка, в которой уже есть документы.

Я провела линию от Аделины к Дриану. Потом написала третье слово.

Учитель.

— А вот это, — пробормотала я, — плохо.

— Почему?

— Потому что злые тётушки предсказуемы. Нотариусы с идеологией опаснее, но тоже понятны. А «учитель» — это не человек в деле. Это способ размножения.

Маркеран поднял взгляд.

— Объясните.

— Если Дриан сам всё придумал, мы ловим Дриана. Если Дриана кто-то учит, мы ловим только ученика. А школа остаётся.

Слова прозвучали слишком сухо.

Я устала. Усталость вообще вредная вещь: сначала она делает тебя честной, потом неосторожной, а потом ты начинаешь гладить говорящие предметы и делать вид, что это просто проверка температуры.

Печать лежала на краю стола. Тёплая. Сонная. Красный сургуч потускнел после вчерашнего конструкта и сегодняшнего ожидания за стеной. Зубцы больше не щёлкали. Только иногда едва заметно подрагивал золотой ободок.

Я посмотрела на неё. Не погладила. Я напомнила себе, что Печать — предмет дела. Да, тёплый. Да, с зубами. Да, усталый после конструкта. Всё равно предмет дела.

— Мы знаем, что Дриан подаст ходатайство, — произнёс Маркеран.

Я моргнула.

— Откуда?

— Я знаю его почерк.