Книга Брачный договор для чужой невесты, или Мелкий шрифт кусается!, страница 56 – Тая Подлунная

Печать спала. По-настоящему спала: зубцы расслабились, алый край чуть потускнел, а из-под ободка время от времени выходил едва слышный восковой храп. Если бы кто-то сказал мне неделю назад, что звук спящего юридического артефакта будет самым мирным событием дня, я бы рекомендовала этому человеку освидетельствование.

Теперь — внесла бы в протокол как допустимое наблюдение.

Маркеран закрыл реестр. Я поймала себя на том, что уже не считаю секунды до возможности уйти. Это не было легче. Просто боль перестала требовать немедленного процессуального решения.

Плохие чувства вообще ужасно неюридичны. Подписью их не закрыть, сроком не напугать, ответственное лицо назначить можно, но оно всё равно окажется ты.

Маркеран собрал листы в папку.

— Я сейчас уйду в архив за реестром, — сказал он. — Если вам понадобится — стража у двери. Печать на манжете. Я в архиве, не в зале.

Я подняла глаза. Он стоял у стола, уже с книгой в руке.

— Леди Лидская, вы хорошо работаете. Сегодня — слишком хорошо.

И вышел.

Я вернулась к Аврелии без папки.

Это было важно.

Не для стражи у двери, конечно. Стража посмотрела на мои пустые руки, на моё лицо и сделала самое разумное: решила ничего не уточнять. Умные люди в доме Эйт постепенно становились отдельной доказательственной категорией.

Для Аврелии — важно. Для меня — тоже. Если в руках нет папки, сложнее притворяться, что ты пришла по делу.

Хотя, будем честны, юрист с пустыми руками всё равно остаётся опасным существом. Просто кусается уже не бумагой.

Я остановилась перед дверью. В прошлый раз я постучала как человек, который приносит форму протокола. Сейчас надо было постучать как человек, который несёт не ответ даже, а признание отсутствия ответа.

Очень неудобная процессуальная поза. В расписании судебных действий для неё места обычно не выделяют. Я постучала.

— Войдите, — отозвалась Аврелия.

Голос был тихий. Не испуганный, но пустой.

Она сидела там же, у окна. Поднос убрали. Хлеб исчез. Я не знала, съела она его или его просто унесли как предмет, не выдержавший роли символа. В любом случае стол стал чище. Слишком чистым.

Аврелия посмотрела на мои руки. Увидела, что листов нет. Ничего не сказала.

Это молчание было уже не как у Печати. У Печати был характер, зубцы и право не отвечать. У Аврелии пока было только место внутри, куда чужие ответы приходили раньше её собственных.

Я закрыла дверь. Не до конца — оставила щель в палец.

Потому что закрытая дверь после протокола выглядела бы неправильно. Иногда безопасность — это не замок, а видимый выход.

Я слишком хорошо знала закрытые комнаты. В прошлой жизни они назывались «переговорные». Стеклянные стены, матовая полоса на уровне глаз, стол, вода в бутылках, коробка салфеток, заложенная в смету по числу слёз. В таких комнатах люди подписывали соглашения, после которых выходили с лицом «я сам решил», хотя иногда решали за них давление, страх, ипотека, родственники и уверенный голос юриста напротив.

Дверь там почти всегда была закрыта. Для конфиденциальности. Какое удобное слово. Здесь я оставила щель. Пусть воздух тоже будет свидетелем.

— Я пришла не спрашивать, — произнесла я.

Аврелия чуть повернула голову.

— Тогда зачем?

Я не села. Напротив — это уже схема: листы, вопросы, подпись. Рядом — слишком семейно. Я выбрала место у стены, в стороне от стола, и осталась стоять.