Книга Убей любимых, страница 62 – Л. Э. Харпер

— Я драконофил с рождения. Маленькой мне нравились динозавры, так что, наверное, любовь к драконам растет оттуда.

— Кто такие динозавры? – спрашивает Вален, трогательно и наивно наклоняя голову.

— Что-то вроде драконов без крыльев, магии и способности говорить. Ну, или так у нас считают. Мозг у них был сравнительно небольшой, хотя откуда нам знать? Последние динозавры на Земле вымерли шестьдесят пять миллионов лет назад. Наши ученые могут только предполагать, какими они были.

Вален кивает.

— А любимый вид динозавров у тебя есть?

Последний раз этот вопрос мне задавали пару десятилетий назад, но я готова к ответу.

— Пахицефалозавр. – Я ухмыляюсь тому, как Вален вопросительно поднимает бровь. – Это были двуногие травоядные с чрезвычайно толстым сводом черепа. Мы полагаем, это позволяло им бодаться.

Я сжимаю кулаки и бью костяшками друг о друга. И этим заслуживаю смешок.

— Мне почему-то кажется совершенно естественным, что они твои любимцы.

Я указываю на Валена вилкой:

— Выбираю быть благородной и не воспринимать это как оскорбление.

— Мудрое решение.

Он смотрит мне в глаза. На Земле у меня внутри все сжималось от зрительного контакта. Я никогда не умела выносить его дольше, чем несколько секунд, и те были мучительны. Но во взгляде Валена я могла бы утонуть – во взгляде, отражающем вольтомагию его души.

— Тебе нравится наука, – наконец говорит он.

— Конечно. Я описывала магию этого мира на основе науки собственного. Ну, мне так казалось.

— Это объясняет, почему тебе так много известно о механике магии. – Я слышу в его глубоком голосе одобрительные нотки. Он впечатлен глубиной моих знаний о Солере. Разумеется – он ведь заучка в военной форме. Он сам этим живет.

— Да уж, было весело, когда мне казалось, что я все это придумываю сама. Выходит, у наших параллельных вселенных много общего. Или, может, это одна большая вселенная, а наши планеты в ней сосуществуют.

— Тогда субатомные законы были бы одинаковы для обоих миров… – начинает Вален.

— …Что объясняло бы их сходства, – договариваю я, наполняясь юношеским задором.

— Еще одно отличие между вами, – замечает он. – Кайла была не из ученых. Всякий раз, как я заговаривал о естественных науках или математике, у нее стекленели глаза.

— Я готова весь день обсуждать науку, но, прошу, никогда не говори со мной о математике.

Даже в тенистой нише ему не вполне удается скрыть улыбку.

— Учту. Знаешь, я ведь в детстве занимался наукой.

Я знаю, потому что без устали выписывала прошлое Валена, но не перебиваю. Мне хочется услышать рассказ от него. Его голос песней отзывается в моей душе. К тому же, скольким творцам доводится побеседовать со своими творениями? Или своими не-творениями? Те же яйца, только в профиль.

— До начала войны я мечтал стать ученым. Мне хотелось разгадать каждую тайну в мире и понять, как все устроено. Я даже ходил в специальную школу там, где родился, – в Каэрте, крупнейшем городе Олтории.

— Я тоже выросла в большом городе! – Голос у меня звонкий, как у влюбленной девчонки на первом свидании. – В Нью-Йорке.

— Хорошее место?

— Сложный вопрос. Точно лучшее, но одновременно и хуже некуда.

Вален смеется, по-настоящему смеется, и это его преображает.

— Я понимаю, о чем ты. Кайла любила городскую жизнь, а мне это никогда не подходило. Будь у меня выбор, я бы перебрался в тихую долину, полную пыльных библиотек, и жил бы там счастливо до конца своих дней. – Его лицо освещается мечтами и воспоминаниями. Потом темнеет, подергиваясь тенью сожалений. – Я вступил в вооруженные силы Олтории, когда мне исполнилось десять. Дела семейные – и мой отец, и все дяди были военными, так что выбора мне не оставили. Даже во время обучения я цеплялся за мысль о том, что однажды буду свободен от службы. Найду тихое местечко, чтобы осесть. – Он качает головой. – Само собой, это было до того, как заявился Залор. Как только он разорил Каэрту, мой отряд снялся с места, и от мечтаний пришлось отказаться.