Книга К чужому берегу. Предчувствие, страница 121 – Роксана Гедеон

Стиснув до боли мне руку, он окинул меня многозначительным взглядом и снова умчался в вихрь игры. Девушки кинулись врассыпную, генерал схватил одну из них, крича во все горло: «Пленница! Еще одна пленница для моей команды!»

«Пленница»… Я стояла, чувствуя, как начинают гореть мои щеки. Ухо ужасно болело, будто он его действительно надорвал, но куда хуже было то, что я понимала: за мной в Мальмезоне наблюдают, ни одна встреча здесь не остается незамеченной, и власть первого консула — это не та власть, которая дарует подданным свободу общаться с тем, с кем заблагорассудится. Похоже, мне не так просто будет выпросить для Клавьера паспорт! По крайней мере, непросто без больших жертв…

Жозефина в окружении своих прислужниц стояла на террасе и явно была свидетельницей этой сцены.

Чуть позже, когда стемнело, в Мальмезон приехал Талейран. Я узнала его экипаж с лакированным верхом и обрадовалась: его приезд в общем-то означал, что вечер в салоне не затянется допоздна. Как правило, стоило министру появиться, первый консул бросал все светские развлечения и запирался с Морисом в библиотеке. Они обсуждали государственные дела до трех часов ночи. Но нынче что-то пошло не так: Бонапарт увлекся бильярдом и не спешил к документам, Талейран углубился в свою любимую реверси^[56]. Я вздохнула, ибо не видела хорошего предлога удалиться, и присоединилась к женщинам, которые разучивали «Корнелию» Расина для будущего театрального представления в Мальмезоне. Талейран из другого угла гостиной едва заметно кивнул мне. Удастся ли мне переговорить с ним сегодня?…

Ближе к десяти часам утра лакеи по знаку Жозефины подали чай, а к нему — мороженое, крошечные пирожные с малиной на кремовом верхе, засахаренные дольки ананаса, блюдца с оливками. Гости потянулись к закускам. Бонапарт оставил бильярдный кий и присоединился к позднему ужину; маленькие столы были накрыты на четверых, и я и сама не поняла, как так вышло, что моим визави оказался именно он.

Места по обе руки от меня заняли Лора Жюно и Жюли Мармон, но первый консул не обращал на них ни малейшего внимания — его глаза смотрели только на меня, почти не моргая, и в них горела такая смесь вожделения, властности и самодовольства, что у меня мурашки пробегали по спине.

Может, виной тому был его любимый шамбертен, в котором Бонапарт сегодня себе вовсе не отказывал, но генерал нынче не считал нужным скрывать свой особый интерес к моей персоне даже в многолюдном салоне, под перекрестным огнем множества взглядов. Я кожей чувствовала, как он поглядывал на меня, еще раньше, все время, когда играл в бильярд, — по сути, наблюдал за каждым моим шагом, и в этом властном внимании будто заключался какой-то непонятный мне гипноз.

Я не могла расслабиться, внутренне контролировала себя — осанку, движения, жесты, и ловила себя на мысли, что понимаю, почему Жозефина так трепещет перед супругом. Теперь, когда он оказался близко, я со страхом ожидала, что он допустит какую-нибудь грубую выходку — скажем, схватит меня за руку или ущипнет за нос, как это у него водится, и мне придется так же резко одернуть его, чтоб не оказаться опозоренной. Быть смиренным объектом его фамильярности я не собиралась… Может, я и в самом деле кузина Бонапартов, но это родство я не ценю выше титула герцогини дю Шатлэ!