Книга Бернаут. Второй раунд, страница 17 – Виктория Побединская

Я часто слышала на работе от пожилых людей, что каждый из нас несет свой крест. Глядя на Бланжа, хотелось спросить, как он не сломался под его весом.

Я гладила его по волосам, которые намокли от пота, пока его трясло и колотило, и шептала, наклонившись так низко, как будто кто-то в этом доме мог нас услышать, что все будет хорошо. У самой же нос хлюпал так, что уже не дышал. Я едва удерживалась от бессильных всхлипов, но не позволила себе ни единого. Если он держится, то и я должна. Именно этой ночью я до конца поняла, каково это – остаться в полном одиночестве против боли и судьбы. И осознала, что должна делать дальше. Бланжу оказывали любую помощь: физическую и финансовую, медицинскую и профессиональную, но нужны ему былы лишь внимание и любовь. А у меня их было столько, что я готова была отдавать килограммами.

— Все пройдет. Ты выберешься, – шептала я тихо. А потом и вовсе легла рядом, обнимая и молясь, как умела. И в тот момент, когда я окончательно решила, что не сдамся и никуда не уйду, Реми на секунду застыл, а потом, словно проиграв себе, выдохнул и притянул меня ближе.

Только спустя много минут я почувствовала, как приступ медленно проходит. Его мышцы начали расслабляться, и пальцы больше не были стиснуты в кулаки. Но сердце билось так часто, как будто он бежал. Грудь покрылась испариной и теперь холодила мою щеку. Ещё одна ночь позади. Сколько их будет? Когда я подумала об этом, захотелось закричать и расплакаться, но я только придвинулась ближе, так что коснулась голой ключицы губами, и закрыла глаза.

Соль. Она везде. Теперь она – наш постоянный спутник.

— Прости, – прохрипел он. Все время до этого будто задыхаясь в бесконечной пустоте. – Я знаю, это унизительно. Ты не должна была этого видеть.

Я поудобнее устроила свою голову у него под подбородком и прошептала:

— А я ничего и не видела.

Потому что когда человеку больно, он не должен оставаться один.

— Теперь ты понимаешь, почему я хочу, чтобы ты уехала? – произнес он пересохшими губами. – Я хочу оставаться в твоей жизни нормальным воспоминанием, а не тем, что ты видишь сейчас.

— Что за глупости ты говоришь?

— Это не глупости. Для меня – нет.

— Мне вполне нравится то, что я вижу сейчас.

— Вполне?

Мы замерли.

— Если бы не твой гадкий характер, то было бы «полностью».

На пару секунд повисла тишина.

— Я не буду говорить тебе, что все хорошо, – произнесла я, уверенно обозначая свою позицию. – Как и не скажу, что все плохо. Но я просто буду рядом.

— Зачем?

— Потому что ты мой муж, Бланж, – ответила я, укладываясь поудобнее и явно давая понять, что спать сегодня собираюсь здесь же. – Какой же ты тупой временами.

И на этот раз он промолчал.

Утро началось неловко. Как будто кто-то стер все наше прошлое, и мы начали заново. Я проснулась первой, разбуженная не ярким светом, а тяжелой рукой на собственной пояснице. Это было так странно и так знакомо – просыпаться в его объятьях. Хотелось понежиться в них хоть чуточку больше, но я заставила себя отодвинуться. Долго лежала, разглядывая черты мужского лица, подсвеченные рассветной дымкой. Я думала, что смогла забыть их за год, но теперь понимала: чувства, которые после возвращения из «Святого моря» я затолкала глубоко вовнутрь, начали разрастаться с новой силой.