Книга После измены. Простить или полюбить?, страница 10 – Лена Ручей

Не обращая больше на меня внимания, они вошли в лифт, а я побрела в ванную застирывать костюм.

Как же я их сейчас ненавидела!

“Ничего! – пыхтела я себе под нос, намыливая пятна. – Вот накоплю на учёбу, стану врачом, и кто знает, может быть, вы ещё передо мной заискивать станете. Земля ведь круглая!” – мстительно подумала я, вспоминая слова козла-сынка Радмилы Модестовны, когда он, с усмешкой произнёс: "Лёва, у тебя, походу, совсем всё плохо?" Его взгляд перед этим скользнул по мне, задержавшись всего на секунду. И в этой секунде я прочла что-то похожее на презрение... К моей помятости? К несуразному халату?

Будто имел право смотреть на меня, как на пыль под ногами.

"Да кто он такой? – внутри всё кипело. – Небось, папенькин сынок, привыкший, что мир крутится вокруг него. Наверняка этот ледяной король всё получил на блюдечке".

Я чувствовала себя униженной. Словно пятно с костюма перетекло в душу.

Только её то мне, чем было постирать?!

Мне, вот, только квартира от бабушки осталась, и ту пытались отжать.

А этот мужчина, своим взглядом напоминающий питона, готового заглотить и переварить любого, смотрел так, словно я нанятая им прислуга.

"Ненавижу!"

Разбирая в голове инцидент по полочкам, вспомнила, что у меня от его взгляда мороз пробежал по коже. Вроде и не смотрел почти, но я ощущала его хищную силу, способную подчинить любого.

"Самодовольный индюк! " – тряхнула головой, сбрасывая с себя наваждение. – Это я на работе не могла тебе ответить. Будь мы вне этих стен, я бы тебе корону твою на уши натянула”, – думая так, мне стало чуточку легче.

Хотя, на самом деле, я всегда старалась избегать конфликты. Считала, что надо уметь договариваться. Но получалось плохо. За себя постоять не получалось – всерьёз меня не воспринимали.

Мне всегда хотелось взрастить в себе достоинство. Но что-то подсказывало, что сильные мира сего получали это качество с молоком матери. Или оно у них было вписано в ДНК?

“Ничего! Я ниточку красную на руку намотаю, чтобы смотреть и помнить, что я не должна никому, позволять себя унижать”.

Остаток рабочего дня вымотал так, что к концу смены хотелось только добраться до кровати и, рухнув в неё, забыться. Но мне предстоял ещё разговор с отчимом и сестрой.

В обед я выскользнула в сквер на территории больницы и позвонила отчиму. Объяснять ничего не стала. Попросила только приехать вечером.

Благо он тоже был занят, поэтому расспрашивать не стал. Сказал, что заедет после девяти.

Ок.

Жаловаться на Свету за глаза мне не хотелось. Поэтому и вызвала его. Пусть сам разбирается со своим цветочком, если не хочет, чтобы та выскочила замуж раньше, чем получит диплом. Я надеялась, что после его визита Матвей тотчас съедет от нас.

Сбросив вызов, не удержалась, проверила пропущенные и уязвлённое по всем фронтам самолюбие, чуть приподняло голову: от Влада было два пропущенных и СМС: “Клёпушка, что стряслось? Не могу дозвониться. Напиши хоть, что жива… Я позвоню после девяти. Люблю!”, и далее несколько сердечек.

“Сказать вечером лично, чтобы шёл на фиг, или просто заблокировать его номер?” – постояла в раздумье и, словно бросаясь с высокого моста в воду, решительно внесла его номер в чёрный список.

Вечером, как и договаривались, приехал отчим. Валерий Романович, как всегда, был одет с иголочки: костюм, галстук, начищенные до блеска туфли. Я до сих пор удивлялась, откуда у меня в пятилетнем возрасте взялось столько упрямства, но «папой» его я так и не назвала. Мама, конечно, просила, уговаривала, но дальше «Валерия Романовича» дело не пошло. Сейчас даже не знаю, обижался он тогда или нет. Может, и к лучшему, что не срослось.