Книга Сердце лета, страница 97 – Хелена Хейл

— Черт, это мама. Ого! Уже восемь вечера! Надо и девчонкам позвонить, вдруг…

Я закусила губу и огляделась, обозревая вакханалию, которую мы с Аликом устроили. Он усмехнулся и обнял меня, гладя по волосам.

— Я все уберу, ты сможешь спуститься?

Признаться, после того, что произошло, я и стояла с трудом.

— Конечно. Спасибо тебе большое.

Все‐таки силы свои я не рассчитала. Может, поискать у Аньки костыль?

На первом этаже я накинула длинную толстовку, прикрывавшую зад, чтобы, выйдя на улицу, не довести своим видом до инфаркта престарелую соседку. У сарая я первым делом набрала Аню.

— Аглая? Все в порядке? Мы скоро будем.

— Э… погоди, – пропыхтела я.

— Ты что, бежала?

— Вы не могли бы… ну… чуть задержаться?

Я безжалостно обрывала листочки с малинового куста. Повисло молчание.

— Это потому, что Красильникова сейчас нет у Миши на участке?

— Возможно, – серьезно ответила я, а сама прикрыла рот рукой, чтобы не рассмеяться в трубку.

— Только что звонила твоя мама, сказала, что не дозвонилась до тебя. Тогда… мы поедем на вокзал, встретим ее.

— Спасибо, Анют! Спасибо огромное!

Когда я вернулась в дом, Алик уже был одет. Поцеловав меня в щеку так осторожно, словно его губы еще час назад не блуждали по моему телу, он попрощался и ушел. Слишком скоропалительно. Слишком холодно.

6 мая, деревня, правая сторона

Как приятно было снова стать маленькой маминой девочкой. Наши отношения давно трещали по швам, потому что я не могла принять ее способ ухода от проблем, а она не могла контролировать свои высказывания, будучи в том самом состоянии. Но сегодня, сейчас со мной была та мама, которую я любила, по которой безумно скучала.

Мама никогда не умела сидеть без дела в деревне или на даче. Даже сейчас она дергала сорняки, надев старые дедовы перчатки, белые, с протертыми ладонями, и бегала с гигантской металлической лейкой перед крыльцом дома на правой стороне. Обычно она и меня приобщала к труду, но сегодня сжалилась, вынесла мне шезлонг и оставила сидеть в саду, наблюдая за ее работой.

С утра она переоделась в «рабочую» одежду: бежевые бриджи и футболку цвета хаки, собрала волосы в хвост и обула бабушкины калоши. Я же валялась в ярко-желтом платье, почитывая бабушкин роман (кажется, один из цикла «Анжелики»), в тени кустарников и яблонь.

Позавчера ребята встретили ее на вокзале, мама кинулась ко мне в слезах, обняла и не отпускала до самого утра. Я как могла успокоила ее, объяснив, что чувствую себя чудесно и хорошо справляюсь с пережитым стрессом. Нога почти прошла, шрам на лбу крошечный, синяки быстро сходили, но, как и любую мать, ее терзали чувство вины и природный страх за ребенка. Вчера она весь день провела со мной, не отходя даже к соседям, которые жаждали ее общества. Я была счастлива провести время с такоймамой, но сердце неугомонно звало меня к Алику. Казалось, каждая проведенная порознь минута вновь отдаляет нас друг от друга.

— Ты слышала, что Титов возвращается в деревню? – спросила мама, вытирая пот со лба тыльной стороной руки.

— Нет, – ответила я, приподнявшись. – Он уже едет?

— Ну, пока приехал в Курск. Так Воробьевы сообщили. Идет слушок, что он все‐таки откроет завод. Может, уже смирился… Хотя, – бегло взглянула на меня мама, – с таким никогда не смиришься.