Книга За седьмой печатью, страница 34 – Евгения Якушина

Однако Митеньку вся эта история отпускать не хотела. Как ни гнал он от себя тяжелые воспоминания, те возвращались, превращаясь из тягостных образов в гнетущее предчувствие грядущих несчастий. Беспокойство свое молодой человек выплескивал на холст, рисуя мрачные картины со всякой мифической нежитью. Белецкий наблюдал за этим с нарастающей тревогой, а когда увидел в альбоме Митеньки зарисовки странного алтаря, найденного на мельнице, взволновался не на шутку. Он поделился своими тревогами с Александрой Михайловной, и та приняла решение вернуться в Москву до начала сезона, и это, как выяснилось позднее, было не единственное ее решение.

— Фридрих Карлович, друг мой, мне нужен ваш совет, – произнесла она, глядя не на Белецкого, а на свои руки, нервно теребящие салфетку.

Беседа, по обыкновению, состоялась за утренним чаепитием, за которым, как всегда, не бывало никого кроме них.

Белецкий почтительно поклонился.

— Почту за честь быть вам полезным, Александра Михайловна.

Руднева долго молчала, стараясь совладать с волнением. Наконец, справившись с собой, она посмотрела Белецкому в глаза и решительно произнесла:

— Фридрих Карлович, я хочу расстаться с коллекцией и архивом Николая Львовича… Подождите! Не перебивайте меня! – Она нетерпеливым жестом остановила пылкие возражения, готовые сорваться с уст Белецкого. – Мне тяжело говорить, но я хочу, чтобы вы меня поняли. Все эти предметы и записи не имеют для меня иной ценности, кроме как память о Николае Львовиче. В них для меня сохранялась частица его души. Я могу касаться их и знать, что он тоже их касался. Но это неправильно! Память – она в сердце, а в этих вещах его труд, его наследие. Он делал это для науки, для тех, кто так же, как он, увлечен и стремится познавать. Разве же не эгоизм с моей стороны хранить все это под замком из-за одной лишь женской слабости? Так продолжаться не должно, я решила передать архив и коллекцию географическому обществу. Я уж даже и письмо написала Константину Павловичу с просьбой приехать. Назначу его куратором наследия Николая Львовича.

Теперь уже Белецкий не смотрел на свою собеседницу. Гневаться за это решение он на нее не мог, да и в глубине души считал правильным, давно назревшим, но сердце разрывалось от мысли, что вместе с архивом он утратит зыбкую связь со своим покровителем, которого до сих пор боготворил и почитал как родного отца.

— Вы это из-за трагедии с Яшмовым Ульгенем решили? – не то спросил, не то констатировал он глухим, внезапно охрипшим голосом.

Александра Михайловна задумалась.

— Право, и не знаю, что вам сказать. Это несчастье, скорее, укрепило меня в моем решении. Я уже давно его приняла.

— Если вы все решили, какого же совета вы хотите от меня?

— Ах, Фридрих Карлович, я не знаю, как все это сказать детям! – Она прижала руки к груди, в глазах ее блеснули слезы.

У Белецкого совсем перехватило горло, и, прежде чем ответить, он был вынужден глотнуть чая.

— Александра Михайловна, – начал он, стараясь говорить как можно мягче, – они вас поймут. Они уже взрослые и глубоко уважают вас.

— Но это будет для них ударом! Они так любили отца и так свято чтят память о нем! Я не хочу расстраивать Софи, когда она счастлива и готовится к свадьбе! Я боюсь за Митеньку! Он и без того подавлен! Но я должна это сделать, и сделать сейчас! Иначе у меня не хватит ни решимости, ни сил!