Книга За седьмой печатью, страница 35 – Евгения Якушина

Белецкий помолчал, прислушиваясь к голосу разума и велению сердца, и наконец ответил твердо и уверенно:

— Софья Николаевна и Дмитрий Николаевич вас поймут и поддержат. Да и шаг этот для них еще более важен, чем для вас. Не пристало им быть хранителями реликвий. Это участь одиноких стариков, а не для молодых людей. Но сами они такого шага сделать не посмеют. Освободите их. С Софьей Николаевной поговорите сами, а с Дмитрием Николаевичем поговорю я.

Руднева посмотрела на Белецкого с такой бесконечной благодарностью во взгляде, что у того сжалось сердце.

— Вы самая сильная и благородная женщина на свете! – произнес он с несвойственной для себя пылкостью.

Александра Михайловна порывисто поднялась, прильнула к поднявшемуся вслед за ней Белецкому и разразилась слезами.

Белецкий оказался прав. Рудневы-младшие решение матери поддержали, хотя и переживали из-за него каждый по-своему: Софи проплакала целую ночь, а Митенька еще больше замкнулся, уйдя с головой в свое рисование.

Через неделю в Милюково приехал Невольский. Он был предельно корректен, но деловит. Затягивать передачу архива и коллекции смыла он не видел.

— Любезнейшая Александра Михайловна, все хлопоты я на себя возьму. Архивариусы все опишут, все аккуратно упакуем и в хранилище перевезем. Незачем вам здесь при этом присутствовать. Что вам, голубушка, душу надрывать? Я же понимаю, не просто вам со всем этим расстаться. Но пора уже, душа моя, отпустить Николая Львовича.

Однако Александра Михайловна все никак не могла решиться на отъезд. Она постоянно искала для себя какое-нибудь занятие в архиве: то лично желала упаковать какие-нибудь артефакты, то вдруг вспоминала, что хотела еще раз просмотреть какие-то бумаги. Невольский, конечно, понимал надуманность этих предлогов и мягко, но настойчиво, шаг за шагом отстранял Рудневу от архива. Он неизменно участвовал во всех ее начинаниях, всячески стараясь перехватить инициативу и продемонстрировать Александре Михайловне свою глубокую заинтересованность. Днями напролет эти двое не выходили из архива.

Наконец день отъезда был назначен. Дети и Белецкий как могли отвлекали Александру Михайловну сборами и ближайшими планами. Накануне отъезда Руднева заявила, что хочет забрать с собой в Москву журналы и дневники последней экспедиции, поскольку за все девять лет, минувших с трагической гибели мужа, так ни разу и не решилась прочитать их. Идея эта, конечно, никому не понравилась, но возражать никто не посмел. Чтобы хоть как-то остановить болезненную суету Александры Михайловны, Невольский предложил посвятить вечер игре в театральные шарады. Не то чтобы настроение обитателей Милюкова располагало к салонным играм, но все охотно согласились, лишь бы занять себя и Рудневу чем-то кроме разговоров об архиве.

После вечернего чая обитатели усадьбы разошлись, чтобы переодеться в вечернее и через полчаса встретиться на террасе, где, по причине дивной погоды, решили развлекаться до ужина. Однако в назначенное время на месте оказалось только трое: Белецкий, Митенька и Невольский.

Константин Павлович явился, когда первые двое раскладывали на столе театральный реквизит: шали, веера, парики, маски и рапиры.

— Я смотрю, господа, у вас все готово! – Невольский нацепил маску Арлекина и продолжил писклявым фальцетом: – А где же трепетная Изабелла и несравненная Коломбина, без них свет солнца меркнет?