Книга За седьмой печатью, страница 69 – Евгения Якушина

— Вот что, Дмитрий Николаевич, против вас у меня ничего серьезного нет, так что вы мне не нужны, а вот дружка вашего революционного извольте предъявить.

— Я не понимаю, о чем вы говорите, – упрямо повторил Руднев.

— Желаете, чтобы я приказал обыск у вас учинить?

— На каком основании?

— Вы нарываетесь, Руднев!

— У вас нет никаких оснований, иначе бы вы уже весь мой дом перевернули.

Терентьев долго молчал, сверля Дмитрия Николаевича недобрым взглядом.

— Послушайте, – произнес он наконец неожиданно устало. – Вы, Дмитрий Николаевич, несмотря на ваше несносное нахальство, мне симпатичны, и зла я вам не желаю. Но мне очень хочется найти и призвать к ответу негодяев или безумцев, как вам будет угодно, из-за которых полтора десятка молодых людей лежат сейчас в мертвецкой. И если вы станете мне в этом мешать, клянусь, я забуду о своей симпатии.

— Я не буду вам мешать, Анатолий Витальевич, и буду рад вам помочь. Да только вы не там убийц ищете! Разве вы не понимаете, что имела место чудовищная провокация?

— Вам нравится так думать, молодой человек! На самом же деле группа преступных смутьянов раздула демонстрацию, в результате которой произошла давка и погибли пятнадцать человек.

— Не должно было быть никакой демонстрации! Кто-то ее спровоцировал! Ночью прошли обыски и аресты. С чего вдруг? Накануне-то Татьяниного дня!

— Откуда же вам все это известно?

Руднев осекся. Терентьев покачал головой.

— Очень вам советую: не вмешивайтесь в это дело, Дмитрий Николаевич. Впрочем, кому я говорю?! – Он повернулся уходить и добавил от самой двери: – Если вы все-таки правы, поверьте, я на чины смотреть не стану. Честь имею кланяться, господа!

После ухода Терентьева по Пречистенке принялись фланировать странные субъекты, внешний вид и повадки которых сомнений в их профессиональной принадлежности не оставляли. Судя по тому, что филеры даже и не пытались скрываться, приставлены они были не столько для наблюдения, сколько для острастки, и, хотя особых неудобств не доставляли, разве что изрядно раздражали слуг, присутствие их мешало отправить гонца к Екатерине Афанасьевне с весточкой о том, что Никитин жив и почти здоров.

В конце концов Белецкий все-таки покинул особняк через черный ход и, пройдя садом, вышел на соседнюю улицу, откуда беспрепятственно добрался до дома, где квартировали Лисицыны, а после вернулся обратно тем же путем. Девице Лисицыной он передал связку учебников по истории и написанную аккуратным убористым почерком записку: Уважаемая Екатерина Афанасьевна! Как обещался, передаю вам подборку книг для вашего реферата. Учебник, интересующий вас более остальных, мне найти также удалось во вполне сносном состоянии. Однако пока имею необходимость оставить его у себя. С заверениями глубочайшего почтения, Руднев Д. Н.

Дмитрию Николаевичу очень хотелось приписать к конспиративной записке что-нибудь еще, более прочувствованное, но он счел это в сложившейся ситуации неуместным, а по отношению к другу и вовсе неправильным.

Никитин очнулся уже за полночь. До этого времени Руднев с Белецким по очереди дежурили у его постели. Подпускать к раненому слуг они не решились, опасаясь посвящать в происходящее лишних людей, хотя на кухне и в лакейской только и было разговоров, что о скрывающемся в доме революционере, о возмутительном вторжении полиции да о том, что при барыне-то такого скандала точно бы не случилось.