Книга Ребёнок для бывшего-предателя, страница 3 – Яра Славцева

На экране высветилось имя:

Ника Астафьева.

У меня внутри всё оборвалось.

Я смотрела на экран, как на змею.

Потом нажала «принять».

— Да.

Её голос был сладким, гладким, безупречным. Таким, каким говорят женщины, уверенные, что держат ситуацию за горло.

— Вер, привет. Надеюсь, не отвлекаю? Я по делу. Максим сказал, ты лучше всех работаешь с текстилем. Мне нужны шторы в загородный дом. В нашу с ним спальню.

Я закрыла глаза.

Ну конечно.

Конечно именно сегодня.

Конечно именно так.

— Не смогу, — ответила я.

— Жаль, — протянула она с еле заметной паузой. — А я думала, ты уже отпустила прошлое.

Удар был точный. Намеренный. Она не спрашивала про шторы. Она проверяла, насколько ещё больно.

Я медленно вдохнула.

— А я думала, у счастливых невест нет привычки звонить бывшим подругам своего жениха по вечерам.

На том конце коротко засмеялись.

— Бывшим подругам? Как грубо. Мы же просто каждая выбрали своё. Ты — гордость. Я — мужчину, который всё равно ушёл от тебя.

Я сжала телефон так сильно, что побелели пальцы.

— Говори, зачем позвонила.

— Ладно, без лишнего. Завтра в семь, ресторан «Монблан». Нам надо поговорить. И лучше тебе прийти.

— С чего бы?

— С того, Вера, что есть вещи, которые женщине в твоём положении лучше обсуждать спокойно.

У меня остановилось сердце.

Тишина.

Огромная, чёрная, вязкая.

Я не поняла, как встала.

Не поняла, как открыла рот.

— В каком… положении?

— О, значит, ещё не успела ему сказать? Как неловко. Тогда до завтра.

Связь оборвалась.

Я стояла посреди ванной, босая, белая, с телефоном в руке и бешено колотящимся сердцем.

Она знала.

Ника знала, что я беременна.

А значит, это было уже не просто несчастье.

Это была война.

Глава 2. Ника

Глава 2. Ника

Я пришла в «Монблан» на двадцать минут раньше и выбрала столик у окна не потому, что любила вид на вечерний город. Просто мне нравилось сидеть так, чтобы свет падал на лицо правильно, чтобы собеседнику приходилось смотреть на меня снизу вверх, чтобы я видела вход и могла наблюдать за первой реакцией человека в ту секунду, когда он замечает меня. Очень многое решает именно первая секунда. В ней — испуг, злость, ревность, слабость, досада. Голая правда всегда успевает мелькнуть прежде, чем человек наденет выражение лица, удобное для мира.

Вера опоздала на три минуты.

Ровно на столько, чтобы показать: она не мчалась ко мне по первому свистку.

Умница.

Она вошла в ресторан без суеты, без истерики, в тёмном пальто, собранная, бледная, красивая той строгой красотой, которая особенно раздражает, когда женщина не пытается понравиться. На ней почти не было макияжа, волосы убраны в низкий гладкий хвост, губы сжаты так, будто она пришла не разговаривать, а пережить ампутацию без наркоза. Но самое интересное было не это. Самое интересное — глаза. Вчерашняя Вера, которой я позвонила, наверняка всю ночь не спала, собирая по кускам своё самообладание. И всё же пришла не разбитой. Пришла злой. А злые женщины опаснее плачущих.

Она остановилась у столика, не снимая перчаток.

— Ты добилась своего. Я здесь. Говори.

Я улыбнулась.

— И тебе добрый вечер.

— Я не в настроении играть в вежливость.

— А зря. Иногда именно она спасает от позора.

Её взгляд стал холоднее.

— Ты сказала по телефону, что знаешь о моей беременности. Повтори это сейчас. Глядя мне в лицо.