Книга Села - дала. Правило Байкера, страница 3 – Рея Бёрн

Он красивый. Не открыточно, не глянцево — как-то иначе. Тёмные волосы, чуть длиннее, чем носят приличные мальчики, взъерошенные шлемом. Скулы, на которых можно заточить нож. Нос, который, кажется, был сломан хотя бы раз — крохотная горбинка, которая делает его лицо живым, настоящим. И что-то блестит — в губе? В брови? Отсюда не разберу.

Он вешает шлем на руль, проводит рукой по волосам и идёт — куда? — к двери кафе. К моему кафе.

Нет.

Нет, нет, нет.

Я утыкаюсь в ноутбук с такой скоростью, как будто фреймовая семантика — это самое захватывающее, что случалось со мной в жизни. Пальцы ложатся на клавиатуру. Я делаю вид, что печатаю. Я не печатаю. Я набираю «оапроарпоар» и стираю. Набираю «вфыоавфп» и стираю.

Дверь открывается. Звякает колокольчик.

Я не поднимаю глаз.

Я не поднимаю глаз, но у меня есть уши, и я слышу всё.

Тяжёлые ботинки по деревянному полу — размеренный, ленивый шаг, как будто весь мир подождёт. Скрип кожи. Запах — он входит вместе с ним, раньше, чем его тень пересекает моё периферийное зрение: холодный воздух, бензин, что-то тёплое и пряное, кожа, может быть, сандал, может быть, просто он, его чёртова кожа, и я понимаю, что принюхиваюсь, как собака, и мне хочется провалиться под землю.

Он заказывает кофе. Голос — и вот тут у меня реальная проблема.

Голос у него низкий. Не театрально-бархатный, не басовитый до карикатурности — просто низкий, чуть сиплый, с ленивой хрипотцой, как будто он только что проснулся или долго молчал. Или, возможно — и эта мысль бьёт мне в голову, как пощёчина — у него чуть сел голос от того, что он стонал. Пять минут назад. В подворотне.

Я сжимаю клавиши ноутбука так, что пальцы белеют.

— Американо, — говорит он. — Большой. Без сахара.

Конечно, без сахара. Естественно.

— Имя? — спрашивает бариста.

— Марк.

Марк. Его зовут Марк. Я не знаю, почему я запоминаю это, и не знаю, почему это имя ложится в мою голову как-то слишком правильно, как последний кусок пазла. Марк. Коротко, твёрдо, с этим рычащим «р», которое он произносит небрежно, почти глотая.

Я слышу, как он расплачивается, как шуршит куртка, когда он убирает руку в карман, как бариста бормочет что-то про пять минут. А потом — шаги. В мою сторону.

Нет. Он идёт не ко мне. Он идёт к столикам, а я сижу у столика у окна, и рядом со мной — единственная свободная розетка. В этом кафе вечно не хватает розеток. Он просто ищет, куда сесть. Это не имеет ко мне никакого отношения. Никакого.

Он садится через столик от меня. Я чувствую это по сдвинувшемуся воздуху и по тому, как скрипит стул. И — зачем-то — поднимаю глаза.

Ошибка.

Колоссальная ошибка.

Вблизи он выглядит ещё хуже. В смысле — ещё лучше. В смысле — хуже для моего самообладания, которое и так лежит в руинах. Пирсинг — это кольцо в нижней губе, маленькое, серебряное, которое он машинально трогает языком. И ещё один — штанга в брови, левой. Татуировки покрывают обе руки полностью: я вижу, потому что он стягивает куртку и остаётся в чёрной футболке, натянутой на плечах и свободной у пояса, и его руки — это отдельная выставка. Змеи, цветы, геометрия, что-то японское, переходящее в реализм, всё это сплетается в единый рукав от запястий до дельт, и мне хочется рассматривать, как картину в музее, но я, разумеется, этого не делаю, потому что я уже отвела глаза.