Книга Свора: Твой сосед, страница 121 – Рея Бёрн

— Он может быть где угодно, — говорю я, и голос тонкий, и я ненавижу его за эту тонкость, ненавижу себя за то, что два сломанных пальца и тональник на чужом воротнике могут превратить меня в это дрожащее существо, которое не может пройти по коридору собственного университета. — Он может быть внизу, в коридоре, на парковке, он знает, где я живу, Артём, и он знает, что ты за стеной, и если он придёт, он…

— Мила.

— …он может прийти к тебе, потому что теперь он знает, что ты знаешь, и он…

— Мила, — повторяет он, и его руки ложатся мне на плечи, и давление его ладоней, ровное, симметричное, тёплое, останавливает слова в горле, как стоп-кран останавливает состав. — Посмотри на меня.

Я смотрю. Его глаза близко, тёмные, с расширенными зрачками, и в них нет паники, нет суеты, нет ничего, кроме того, что я видела на его лице, когда он менял мне замок: сосредоточенность, методичность, последовательность действий, выстроенных в голове быстрее, чем рот успевает их озвучить.

— У меня есть дача, — говорит он. — За городом. Тихо, забор, соседи через три участка. О ней он не знает, потому что о ней не знает никто, кроме ребят. Мы поедем туда. Сегодня. Сейчас. Пока его не найдут.

Я киваю. Быстро, рывком, потому что любое место, которое не здесь и где нет зелёных стен и мигающих ламп и коридоров, в которых может стоять человек с ямочками, любое такое место сейчас звучит как воздух для тонущего.

Он смотрит вниз, на свою левую ногу в кроссовке, под которым бинт и содранная стопа, и его рот дёргается, и он выдыхает через нос с тем коротким злым звуком, который означает, что реальность не совпала с его планом.

— На байке с ногой не вариант, — говорит он и набирает номер. Один гудок. Полтора.

— Рэм! Мы тут как раз обсуждаем, куда намылился этот хр…

— Санёк. Нужны твои услуги таксиста.

— Ого. Ты попросил. Свидетели! Зафиксируйте.

— На дачу.

— Ага. — Пауза, короткая, в которую из Санька уходит весь клоун и остаётся человек. — Понял. Сколько у меня?

— Пятнадцать минут.

— Буду за десять. Парковка у второго корпуса?

— Да.

Шорох, сдвинутый телефон, другой голос, суше и холоднее, с интонацией человека, который формулирует условия договора:

— Рэм. — Это Дэн. — Мы с Маратиком и Лёхой подъедем. Шашлык возьмём, пива. Повод подходящий.

Рэм смотрит на меня. Я дрожу, мелко и непрерывно, и мои пальцы вцепились в ткань его футболки на животе, и разжать их я не могу, потому что если разожму, то упаду или побегу, и оба варианта хуже, чем стоять здесь и держаться за единственное твёрдое в мире.

— Да, — говорит он в трубку, не отрывая от меня взгляда. — Расслабиться не помешает.

Отключается. Убирает телефон в карман. Обеими руками берёт моё лицо, бережно и невесомо, как вчера, и его большие пальцы проходят по моим скулам, стирая мокрые дорожки, и от его ладоней пахнет металлом и утренним кофе.

— Дыши, — говорит он.

И я дышу, потому что это всё, что я могу сейчас, довериться ему и дышать. Вдох, его ладони на моих щеках. Выдох, его лоб на моём лбу. Вдох, его запах, хвоя, бензин. Выдох, его сердце, которое я слышу даже без уха на груди, через два сантиметра, которые наши тела не могут сократить, потому что между нами лангет и его подбородок и мои мокрые ресницы.

— Дыши, — повторяет он, тише и ближе, губами у моего виска. — Я здесь. Он тебя не достанет. Ни сегодня, ни завтра. Ни-ког-да. Я рядом, слышишь?