Книга Свора: Твой сосед, страница 124 – Рея Бёрн

И я дышу.

— Дыши, — говорит он, и это уже не инструкция, а просьба, тихая, с хрипотцой.

И я дышу.

Мила сидит в кресле-качалке, завёрнутая в одеяло по подбородок. Её ноги в кроссовках болтаются над полом веранды, не доставая до досок сантиметров пять. От этого зрелища у меня сжимается что-то под рёбрами, тёплое и больное разом. Потому что она маленькая, испуганная и при этом храбрая. Потому что она моя. И я не могу ничего исправить: ни страх, ни сломанные пальцы, ни то, что человек, которого она считала другом, три месяца рисовал ей глаза на бумаге и ковырял её замок.

Но я могу нарубить дров для костра и камина.

Сарай за домом пахнет смолой и мышами. Топор стоит в углу, тяжёлый, с деревянной ручкой. Чурбаки у забора берёзовые, подсохшие с прошлого лета. Ставлю первый на колоду, примеряюсь. Колун входит в дерево с тем глухим треснувшим звуком, от которого в голове становится пусто. Тело работает, мозг молчит. Мне это нужно сейчас, потому что если мозг не замолчит, я буду думать о том, что не снял балаклаву, что не побежал за ним по лестнице, что позволил ему исчезнуть. Каждая такая мысль вкручивается в висок ржавым гвоздём.

Чурбак разлетается на две половины. Ставлю следующий.

Удар, треск, две половины. Снова удар.

Ритм входит в тело, плечи и спина работают слаженно, пот выступает между лопатками. Футболка липнет к рёбрам. Я снимаю её, перекидываю через перила веранды, и майский воздух ложится на мокрую кожу, прохладный, с запахом яблоневого цвета от старых деревьев в саду.

На четвёртом чурбаке я чувствую её взгляд.

Не оборачиваюсь. Не нужно, я и так знаю, что она смотрит. Воздух со стороны веранды становится плотнее, теплее, словно между нами натягивается нить, и каждый мой замах проходит по ней вибрацией, которую она принимает на том конце.

Ставлю пятый чурбак. Замахиваюсь. Колун входит, дерево раскалывается с хрустом, и я слышу за спиной тихий звук. Не вздох и не выдох, что-то среднее, сдавленное. Мой рот растягивается в ухмылке, которую она не видит. В последнее время я вообще непозволительно часто улыбаюсь, и причина сидит прямо у меня за спиной. За сегодня я успел улыбнуться дважды: когда она кинула в меня подушкой и когда увидел трусы с медведем. И мне этого мало.

Шестой чурбак.

Поворачиваюсь вполоборота, якобы размять шею. Наклоняю голову вправо, влево, перекатываю плечами и напрягаю мышцы спины чуть больше, чем требуется для разминки. Ровно настолько, чтобы они собрались, прорисовались под мокрой кожей с татуировками. Краем глаза вижу: она закусила губу.

Нижнюю, раненую. От вида её зубов на этой губе, от того, как она вжалась в спинку кресла и подтянула одеяло выше, пытаясь спрятаться от собственного взгляда, мне хочется бросить колун. Пересечь двор в четыре шага и положить ей руку на затылок.

Вместо этого я поднимаю колун обеими руками, медленно, с оттяжкой, позволяя бицепсам вытянуться. Я делаю то, чего не делал ни перед кем в жизни и от чего мне самому хочется провалиться сквозь землю: я красуюсь. Осознанная демонстрация мышечной массы перед девушкой, которая сидит в десяти метрах с двумя сломанными пальцами и одеялом до подбородка.

С веранды доносится звук, который она пытается задушить рукой и не успевает: короткий задыхающийся смех с прорвавшимся всхлипом. Она закрывает рот ладонью, её глаза над пальцами блестят, плечи трясутся, одеяло сползает. Смех выходит через нос и зажатые губы, и мне хорошо.