Книга Свора: Твой сосед, страница 145 – Рея Бёрн

— Ты жива? — Мой голос напоминает звук рвущегося брезента.

— Спорный вопрос, — невнятно бормочет она прямо мне в ключицу. — Ты только что уничтожил мне какую-то жизненно важную зону мозга. Кажется, я физически не смогу самостоятельно спуститься по этой жуткой лестнице.

— Понесу.

Она смеётся. Тихо, хрипло, вибрируя смехом прямо в мою грудную клетку. И этот звук расходится по моим рёбрам, как тёплые круги по воде, достигая самого сердца. Мне хочется держать её вот так, в кольце рук, ещё час. И два. И всю ночь. И никогда больше не отпускать. Потому что впервые пустая квартира, пустой холодный дом, пустая комната перестали быть моим нормальным агрегатным состоянием. Моя «норма» — это теперь она. На моей груди. С мокрыми ресницами и этой полуулыбкой.

Мне точно конец.

Тишина. За окном оглушительно стрекочут сверчки. Луна сместилась и теперь лежит на дощатом полу ровным, тёплым косым четырёхугольником. Внизу, в беседке, Санёк лениво перебирает струны — тихо, без определённой мелодии, просто перекатывая пальцы по гитаре.

Её здоровая рука начинает медленно, задумчиво бродить по моему телу. Скользит по ключице, очерчивает грудную мышцу, надолго задерживается на татуировке на рёбрах.

— Что это?

— Волк, — спокойно отвечаю я, глядя в потолок. — Самая первая татуировка. Мне было девятнадцать, мастер в хлам пьян, я абсолютно трезв. Результат оказался парадоксально лучше, чем ожидал любой из участников процесса.

Её тонкий палец скользит дальше, к предплечью. Туда, где выбито сложное переплетение механизмов, шестерёнок и цепей, сквозь которые прорастают тяжёлые бутоны.

— А это?

— Мотор и пионы. Хотел совместить на коже вещи, которые в реальности считаются несовместимыми.

— Зачем?

Потому что это любимые цветы мамы, но я не хочу об этом говорить. Не в этот момент.

— Это очень долгая история, Камилла. И я обязательно расскажу тебе её. Но не сейчас. Потому что прямо сейчас я хочу, чтобы ты продолжала водить своим пальцем по моей коже. И если я начну говорить, мне придётся сосредоточиться на словах, а не на твоих прикосновениях. А меня такой расклад категорически не устраивает.

Она не давит. Не настаивает. И от этого спокойного ненастаивания, от того, что она услышала моё твёрдое «не сейчас» и легко приняла это как ответ, а не как повод дожать и вытащить из меня душу, мне хочется рассказать ей всё. Абсолютно всё. Всю грязь и всю боль. Не сейчас, но очень скоро.

Её чувствительный палец нащупывает шрам между нарисованными шестерёнками — косой, рваный, плохо сшитый и уродливо заживший.

— Горелка в мастерской, — ровно говорю я прежде, чем она успевает спросить. — Дёрнулся, когда резал металл. Пламя пошло по руке быстрее, чем я успел отдёрнуть.

— Больно было?

— Средне. Но пахло скверно. Горелая человеческая кожа пахнет так, что это впечатывается в память навсегда.

Она сочувственно фыркает, и её палец скользит ниже. По нижним рёбрам, по плоскому животу. Медленно, дразняще обводит квадраты мышц пресса, которые помимо моей воли каменеют под её лёгким прикосновением. Палец задерживается на тёмной дорожке волос, сбегающей ниже пупка. Она чуть выпускает ноготь и ведёт им по косой мышце, от ребра вниз, к самому паху. Очень медленно. От этого точечного движения моё бедро крупно дёргается, живот втягивается до хруста, и я снова перестаю дышать на целую секунду.