Книга Свора: Твой сосед, страница 148 – Рея Бёрн

— Ты до сих пор одет, — невинно замечает она. И в её голосе звучит такое тихое, наигранное возмущение, что я мгновенно узнаю эту интонацию. Это её коронное «невыносимый», только теперь переведённое на язык интимных претензий.

— Ты абсолютно права. Это вопиющая, недопустимая несправедливость.

Звенит пауза. Её тонкие пальцы легко скользят по краю резинки. Не ныряя внутрь, не пересекая черту. Просто дразняще обозначая территорию. И замирают. Нерешительность. Я считываю её малейшие колебания кончиками своих пальцев, которые всё ещё лежат на её обнажённой пояснице: микроскопическую дрожь мышц, натяжение связок в предплечье, паническую готовность в любую секунду отдёрнуть руку.

— Можно? — шепчет она. Очень тихо. И в этом одном-единственном коротком слове спрессовано всё, что она сейчас мучительно преодолевает: и липкий стыд, и животный страх сделать что-то неправильно, и въевшаяся под кожу привычка ничего не просить и ничего не хотеть.

— Камилла, — отвечаю я. Я изо всех сил стараюсь, чтобы мой голос прозвучал ровно и ободряюще, хотя во мне сейчас не осталось ничего ровного — только пульсирующий жар. — Ты можешь делать со мной абсолютно всё, что только придёт в твою красивую голову. Я весь — твоя личная территория. Без каких-либо ограничений.

Её рука соскальзывает ниже. Прямо через ткань белья. Маленькая, невыносимо горячая ладонь накрывает меня, и я перестаю дышать. Не метафорически, не ради красивой поэзии, а абсолютно физически: воздух встаёт колом в трахее и отказывается идти в лёгкие. Мои рёбра каменеют. Весь мир вокруг сжимается и замирает на одну длинную, бесконечную секунду. Потому что это её рука. Впервые. Она трогает меня, и масштаб того, что я сейчас чувствую, просто не помещается в мою грудную клетку. Не помещается в человеческое тело. Это выходит за все мыслимые рамки физиологии и становится чем-то таким, от чего болезненно сжимается горло. И я понятия не имею, что мне с этим делать. Я много с чем научился справляться, но не вот с этим.

Она сжимает пальцы. Осторожно. Пробуя. Внимательно изучая. Так берут в руки что-то хрупкое, незнакомое, живое и очень тёплое.

— Так?

— Да, — мой голос звучит так, словно мои голосовые связки только что пропустили через промышленную мясорубку. — Будет лучше, если… если приспустить ткань.

Она неуверенно тянет боксеры вниз. Я послушно приподнимаю бёдра, помогая ей. Ткань исчезает, и её рука возвращается. И когда её тонкие пальцы обхватывают меня уже без всякого барьера — обжигающе горячие, живые, тесные, чуть влажные от пота, — моё тело выгибается ей навстречу. Непроизвольно. Всем своим весом. Я резко, с шумом выдыхаю через нос, не в силах сдержать крупную дрожь. Я не могу её спрятать. Да и не хочу. Она заслуживает видеть и знать, что именно она со мной делает.

— Покажи мне, как тебе нравится, — жарко шепчет она. Её глаза серьёзные, пугающе сосредоточенные. В них больше нет ни капли страха или зажатого стеснения. Только предельное внимание. Хирургическое, сканирующее внимание, с которым она вслушивается в мои интонации, запоминает, где именно я болезненно морщусь, где задерживаю дыхание, а где до скрипа стискиваю зубы.

Я накрываю её дрожащую руку своей широкой ладонью и мягко направляю. Показываю нужную хватку, правильный ритм, глубину амплитуды. Она схватывает и запоминает мгновенно — через два-три коротких движения её рука уже двигается сама по себе. Моя ладонь остаётся лежать поверх её пальцев, уже не направляя, а просто жадно впитывая то, как она сжимает и отпускает. Её движения пока чуть неровные, дёрганые, излишне старательные. Она забавно хмурится, до крови прикусывает нижнюю губу, напряжённая и сосредоточенная, как отличница на самом важном в жизни экзамене. И от этого гремучего сочетания — от её экзаменационной серьёзности и того, что именно она сейчас держит в руке, — мне хочется одновременно кончить, засмеяться в голос и сказать ей слова, которые комом стоят в моём горле уже несколько дней.