Книга Свора: Твой сосед, страница 151 – Рея Бёрн

И мне не страшно. Вот это самое парадоксальное и самое пугающее: мне вообще не страшно. Больше нечего бояться. В этом новом мире есть только она, этот старый чердак, стрекочущие сверчки и ровное биение её маленького сердца прямо в моих рёбрах.

Я закрываю глаза. И широко, искренне улыбаюсь — в спасительную темноту, в старый потолок, в запах её волос.

Стены больше не нужны.

Я просыпаюсь от густого, обволакивающего тепла, которое не имеет никакого отношения к тонкому одеялу.

Его рука тяжело и по-хозяйски лежит у меня на животе, горячая, с длинными пальцами, которые даже в глубоком сне намертво сжимают простынь. Он собирает её в грубую складку на моём боку и притягивает меня к себе с такой собственнической силой, в которой явно нет ничего от сознательного решения. Он спит, но его тело всё равно меня держит. И от этого бессознательного жеста, от глухой физической жадности, которая не выключается даже во сне, у меня к горлу подкатывает что-то горячее и солёное, от чего хочется одновременно смеяться в голос и плакать.

Второе, что я осознаю, это его дыхание на моём затылке. Ровное, медленное, обжигающее, с ритмом, который я уже выучила наизусть, потому что именно под него засыпала: длинный выдох, чуть более короткий вдох, секундная пауза, и снова. Его грудная клетка мерно поднимается и опускается за моей спиной, и мои собственные рёбра инстинктивно подстраиваются под этот ритм. Мы дышим вместе. Я смотрю в стену и думаю, что могла бы вообще никогда не вставать, могла бы лежать здесь, в этом коконе, до полудня, до самого вечера, пока пыльный чердак не станет единственным местом на земле, которое я помню.

Третье — его тяжёлое бедро, вклинившееся между моих, и утреннее мужское возбуждение, плотно прижатое к пояснице. Оно ощущается даже через ткань боксеров, которые он натянул глубокой ночью, прежде чем рухнуть рядом и обхватить меня обеими руками. Моё тело реагирует мгновенно: пульс срывается на бег, низ живота заливает тяжёлым теплом. Я рефлекторно сжимаю бёдра и чувствую, что мышцы там новые, незнакомые, сладко тянущие. Это физическая память о вчерашней ночи, намертво впечатанная в тело.

Я счастлива.

Эта мысль приходит так просто, без предупреждения, без долгой философской подготовки, и её кристальная простота меня пугает. Я не привыкла к счастью и не умею его носить, как забитые девочки не умеют носить яркие открытые платья: всё время кажется, что все вокруг смотрят, что сейчас обязательно отберут, что это просто чудовищная ошибка в небесных расчётах и скоро кто-нибудь пересчитает баланс. Но прямо сейчас, в этой залитой солнцем комнате, под его рукой, которая жадно мнёт ткань на моём животе, я разрешаю себе это слово целиком, без трусливых оговорок, без вечных «но» и «если». Я счастлива.

Я осторожно переворачиваюсь в кольце его рук, медленно, буквально по миллиметру, в панике замирая каждый раз, когда его дыхание хоть чуть-чуть сбивается. Его рука соскальзывает с живота на бедро и снова крепко сжимается, во сне, на глухом рефлексе. Я оказываюсь лицом к нему и просто смотрю.

Когда он спит, он совершенно другой. Без своей фирменной кривой ухмылки, без вечного стального напряжения в челюсти, без того цепкого хищного сканирования пространства, которое я привыкла видеть в его глазах. Лицо расслабленное, стёртое, мягкое, и от этой беззащитной мягкости он выглядит лет на пять моложе. Тёмные волосы в беспорядке упали на лоб, ресницы неожиданно длинные и густые. Я думаю о том, что если бы сказала ему это вслух, он бы точно скривился. Губы чуть приоткрыты, нижняя заметно припухла, и на ней горит крошечный след от моих зубов, маленькая бордовая точка, от вида которой мне становится одновременно дико стыдно и обжигающе горячо.