Книга Свора: Твой сосед, страница 152 – Рея Бёрн

Я целую его в лоб. Невесомо, едва касаясь, только самым краешком губ, без нажима. Потом в переносицу. В излом брови. В закрытое веко, где кожа такая полупрозрачная и тонкая, что я чувствую дрожание глазного яблока, и от этой хрупкости мне хочется обхватить его лицо обеими руками и никому в этом мире не отдавать. Целую бледную родинку на скуле, которую раньше не замечала, потому что она вечно прячется в тени.

Он не просыпается. Только глубоко, хрипло вздыхает и притягивает меня к себе ещё крепче. Его рука на бедре собственнически ползёт выше, на талию, на рёбра, и сжимает меня с такой силой, что я слышу, как под нами жалобно скрипят пружины.

Мне нужно в туалет.

Мысль максимально прозаическая и приземлённая, с хрустом разрушающая всю хрустальную поэтику момента. Но полный мочевой пузырь не считается с высокой поэтикой. Я начинаю аккуратно, по миллиметру выпутываться из его объятий, и на деле это оказывается задачей уровня ювелирной сапёрной работы: каждый раз, когда я сдвигаю одну его тяжёлую руку, вторая тут же компенсирует это, сжимая меня ещё крепче. Как будто его тело жёстко запрограммировано на удержание, и никакой сон не способен эту программу обнулить. Мне приходится сдвигать его предплечье по сантиметру, каменеть, ждать, пока дыхание снова выровняется, и двигаться дальше. Вся эта спецоперация занимает минуты три, и за эти три минуты я успеваю с улыбкой подумать, что выпутаться из его рук в сто раз сложнее, чем в них попасть. И что это абсолютно правильно. И что мне это безумно нравится.

Встаю. Холодный шершавый дощатый пол обжигает босые ступни. Мои ноги ватные и непослушные, словно вчерашняя ночь вытащила из них все кости и забыла вернуть обратно. Между ног ощутимо тянет, не больно, но этот сладковатый интимный дискомфорт заставляет меня по-новому осознавать собственное тело. Я не знаю, как к этому относиться, поэтому просто фиксирую ощущение в памяти и иду дальше.

Натягиваю бельё. Его безразмерную футболку, которая насквозь пропахла им, раскалённым металлом, хвоей, старой кожей и мужским потом. Я поднимаю ворот прямо к носу и жадно вдыхаю, стою так секунду, как полная идиотка, втягивая запах мужчины, который спит на расстоянии двух метров от меня. И мне не стыдно. Ни капли не стыдно за то, чего хочет моё тело.

Вещи. Вчера ночью, возвращаясь с озера, мы не стали их надевать. Точнее, у нас была острая, жгучая, обоюдная потребность не одеваться. Мы шли через тёмный двор: я в одном белье и его футболке, он в одних джинсах. Я тихо смеялась, он прижимал палец к моим губам, а сосновые иголки больно кололи ступни. Кажется, я оставила свои джинсы и кроссовки на скамейке у калитки, или где-то рядом в траве, точнее не помню, потому что в тот момент гравитация перестала для меня существовать.

Спускаюсь по крутой лестнице. На первом этаже пахнет остывшей золой из камина, нагретым деревом и чем-то неуловимо сладким, кажется, яблоками. Утреннее солнце льётся через пыльные окна густыми косыми столбами.

Туалет маленький, выстывший за ночь, с массивной деревянной дверью на железной щеколде и крошечным оконцем, за которым качается цветущая ветка яблони. Смотрю на эту яблоню, а яблоня смотрит на меня. Между нами раннее утро, звенящая тишина, медовый запах цветов и абсолютно абсурдная, немотивированная, распирающая грудь радость.