Книга Свора: Твой сосед, страница 155 – Рея Бёрн

Я счастливо улыбаюсь. Блокирую экран. Встаю, тщательно отряхиваю песок с джинсов. Солнце уже поднялось над макушками сосен, воздух заметно потеплел. Где-то там, за деревьями, на старой даче спит человек, к которому меня сейчас тянет магнитом.

Я иду обратно по тропинке. Корни, запах смолы, золотая мошкара в столбах света. Птицы орут много, громко, по-утреннему бессовестно. Мои шаги пружинят, сердце стучит ровно. Я думаю только о том, как сейчас тихо поднимусь по скрипучей лестнице на чердак, скользну под одеяло и лягу рядом, как его руки сами найдут меня во сне и притянут к себе, жадно, автоматически. И мне до боли хочется, чтобы так было завтра. И послезавтра. И через чёртов год.

Деревья расступаются. Впереди показывается знакомый забор, калитка, цветущие яблони. До крыльца остаётся метров двадцать.

— Думала, спрячешься от меня? Глупая.

Мир останавливается.

Он не замедляется и не искажается, как в кино, он просто с грохотом врезается в бетонную стену. В эту ледяную мёртвую паузу, в звенящее безвоздушное пространство между одним ударом сердца и следующим, вторгается голос. Голос, который я слишком хорошо знаю. Та самая вкрадчивая интонация, которая долгие месяцы звучала для меня как дружеская забота, а теперь звучит ровно тем, чем являлась с самого начала: шёлковой удавкой, которую медленно, с ласковой улыбкой затягивают на шее.

Олег стоит прямо на тропинке. Между мной и спасительной калиткой.

На нём тёмная ветровка, привычный городской рюкзак за спиной, джинсы, кроссовки, всё почти так же, как всегда. Почти как на лекциях. Почти как тот милый Олег, который носил мне горячий латте и шёпотом подсказывал ответы на семинарах. Но это «почти» рассыпается в пыль при первом же взгляде на его лицо, потому что он не тот. Он сломанный, искусственный, и я не понимаю, как могла быть настолько слепой, чтобы не видеть раньше того, что сейчас кричит и кровоточит очевидностью.

Тональный крем, который ещё вчера днём казался ровным слоем, сегодня сполз и лежит грязными пятнами на переносице и под глазами. Сквозь эту дешёвую штукатурку уродливо проступает багровый, синюшный, заплывший отёк сломанного носа, вздутый и неровный, с чёрно-жёлтыми полукружиями под глазами. Его глаза, те самые «добрые» глаза, сейчас красные по краям, с мутными жёлтыми белками.

Но его ямочки на месте. Эти проклятые ямочки на щеках на месте, и от этого мне становится страшнее всего, потому что он улыбается. Он стоит передо мной с разбитым лицом, в глухом лесу, в шесть утра, в месте, о существовании которого я сама узнала только вчера вечером, и ласково улыбается.

Моё тело реагирует в десятки раз быстрее, чем парализованный мозг. Ледяной холод прошивает позвоночник, пальцы на руках мгновенно немеют. Желудок, в котором минуту назад переваривался самый вкусный в мире шашлык, спазмом сжимается в тугой кулак и выталкивает к горлу кислую горькую волну желчи.

Потому что он здесь. В этом месте, которое было моим убежищем, другим миром, началом новой жизни, где есть высокое небо, чистое озеро, Рэм на чердаке, спящая Свора во дворе и яблони в цвету. И Олег стоит прямо посреди этого хрупкого мира, как чёрная ядовитая трещина в бронестекле. Одно его присутствие отравляет здесь кислород. И весь мой вчерашний вечер — горячие поцелуи, хриплый смех, металл пирсинга на языке, его сильные руки, его стоны, его низкое «умница» — всё это вдруг начинает казаться нереальным. Слишком хорошим, чтобы быть правдой. Словно это был просто прекрасный сон, от которого я сейчас жестоко проснулась в липкую темноту. И эта темнота с ямочками на щеках и есть моё настоящее.