Книга Свора: Твой сосед, страница 146 – Рея Бёрн

— Расскажи мне что-нибудь, — просит она. Её голос мягкий, обволакивающий, сонный и бесконечно тёплый. — Что угодно. Я просто хочу слушать, как ты говоришь.

— Спроси о чём-нибудь. Я не умею рассказывать истории. А отвечать на вопросы проще: вопрос задаёт чёткую рамку.

— Хорошо. — Она чуть приподнимает голову и удобно устраивает подбородок на моей груди. Её глаза оказываются близко — блестящие, полные любопытства. — Тебе бывает одиноко?

— Было, — отвечаю я, не отрывая взгляда от тёмных балок потолка. — Каждый божий день на протяжении последних пяти лет. Я привык к этому. А привыкание — это худшее, что вообще может случиться. Потому что ты просто перестаёшь замечать боль и начинаешь считать это нормой. Как хронический белый шум в ушах: он постоянно есть, но ты его больше не слышишь. И, что самое страшное, ты забываешь, что в мире вообще бывает тишина.

— А сейчас?

— А сейчас ты лежишь на мне абсолютно голая, ты только что кончила мне в лицо и спокойно расспрашиваешь меня о всяком, и мне настолько охренительно хорошо, что я жду, когда вселенная предъявит мне счёт. Потому что столько хорошего за один грёбаный вечер — это крайне подозрительно.

Она тихо, уютно смеётся и укладывает щёку обратно на мою грудь. Её ровное дыхание проходит по моим рёбрам горячими волнами.

— Теперь твоя очередь, — говорю я, медленно проводя пальцами по её позвоночнику. Сверху вниз, от шеи до поясницы, пересчитывая каждый выпирающий позвонок.

Она молчит, раздумывая.

— Мой отец ушёл из семьи, когда мне было пять, — рассказывает она. Голос звучит пугающе ровно, привычно. Как заученный текст, который она проговаривала тысячи раз, но только глубоко про себя. — Сказал маме, что едет на очередную вахту. И не вернулся. Не позвонил, не написал ни строчки — просто испарился в воздухе, как будто нас никогда не существовало. Мама пахала на двух работах, потом взяла третью. И я росла абсолютно одна. Каждый день приходила из школы в пустую, тёмную квартиру. Ела одна. Делала уроки одна. Засыпала одна. В школе начались проблемы с одноклассниками, а мне даже поделиться было не с кем. Дети бывают очень жестоки, знаешь ли. И в какой-то момент, лет в четырнадцать, я для себя решила: раз я никому не нужна в этом мире, значит, нужно занимать в нём как можно меньше места. Я её не виню. Может быть, раньше, от обиды, но не сейчас — матери-одиночке приходится нелегко. Она делала всё, чтобы я ни в чем не нуждалась, и я только спустя время поняла, что почти всю зарплату она тратила на меня. Я никогда не нуждалась в еде или одежде, и у меня был компьютер, мощный, стационарный, а такой родители покупают далеко не всем. А у нее только работа, представляешь?

Мои пальцы не останавливаются. Я продолжаю методично, успокаивающе гладить её спину — вниз, вверх, снова вниз. Она говорит, и мне до одури нравится, что она говорит. Не потому, что мне нравится содержание — само содержание этих слов выжигает меня изнутри кислотой. А потому, что она говорит это мне. И это значит, что то глухое пространство между нами, которое она годами плотно забивала молчанием, мешковатыми куртками и вечно опущенными плечами, наконец-то открыто настежь.

— А потом в твоей жизни появился микрофон, — говорю я, и это звучит не как вопрос, а как констатация факта.