Книга Свора: Твой сосед, страница 59 – Рея Бёрн

Телефон светится.

«Санёк МЧС: МЧС напоминает: приготовленный шашлык предпочитает быть съеденным — не холодным и не присохшим к шампуру. Выезжаю через сорок минут. Если едешь — маякни».

Я открываю чат с Лизой. Пишу, стираю, снова пишу, пальцы не попадают по буквам, как будто руки ещё не определились, принадлежат они мне или вчерашнему коридору.

«Лиза: Ты хочешь поехать?».

«Я: Не знаю».

«Лиза: В твоём случае звучит как "Да"».

Я смотрю на стену. Он бы сказал, что это «нет», и оказался бы неправ.

Тишина за гипсокартоном гудит на низкой частоте, которая ложится не на барабанные перепонки, а на рёбра и на кожу живота под футболкой.

Открываю переписку с Саньком.

«Я: ладно, но если будет странно, я уеду».

Ответ приходит мгновенно, будто он держал палец над клавиатурой, как стартовый пистолет.

«Санёк МЧС: У нас всё странно. Уехать можно в любой момент, это базовая функция».

Шкаф я открываю и тут же забываю, зачем.

На вешалках серое и тёмное, на два размера больше, униформа последних шести лет, выстроенная по принципу максимального исчезновения. Каждая вещь куплена не потому что нравилась, а потому что в ней меня не замечали: в автобусе, в столовой, в лифте, в собственном отражении.

Серый не привлекает взглядов и не очерчивает грудь. В сером мужчины в транспорте не опускают глаза ниже, чем нужно.

Серый работает.

Но сегодня мне не нужно, чтобы он работал.

Я снимаю с вешалки одну футболку, вторую, чёрный свитер с растянутым воротом, клетчатую рубашку, выпавшую из пакета с прошлого сентября. Раскладываю на кровати и стою, и смотрю на них, как на карту местности, в которой ни разу не была.

Мне двадцать лет, и я не помню, когда последний раз одевалась для кого-то. Не «прилично» и не «незаметно», а для. Чтобы кто-то посмотрел и зацепился взглядом. Чтобы ткань обозначила то, что я шесть лет прятала под безразмерным хлопком: что у меня есть тело, и оно живое, и в нём есть линии, которые можно проследить глазами от ключицы до бедра, если ты стоишь достаточно близко и достаточно внимательно смотришь.

Мысль пугающая. Я не додумываю её до конца, потому что если додумаю, то снова надену толстовку на два размера больше и скажу Саньку, что передумала, и буду лежать одна в квартире с гудящим холодильником и пустой стеной, и это будет безопасно, привычно и совершенно невыносимо. Не как Рэм невыносимо, а тоскливо.

Чёрные джинсы, узкие, давно забытые на дальней вешалке. Я натягиваю их и смотрю в зеркало, и внутри всё замирает, потому что в них видно, что у меня есть бёдра, и талия, и линия между ними, которую ткань повторяет честно, без оговорок. Чёрная футболка с круглым вырезом, не растянутая, садится по фигуре так, что грудь становится фактом, а не предположением. Поверх клетчатая рубашка нараспашку, потому что без верхнего слоя страшно: нужен хотя бы один край, за который можно спрятаться, если станет слишком. Кеды на ноги. Хвост распускаю и собираю заново, выше, чище, приглаженнее, чтобы не скрыть лицо, а показать, и оставляю две прядки по бокам, чтобы его очертить.

На запястье тонкую резинку, на уши крошечные серёжки-гвоздики, серебряные, с камнями размером с маковое зерно, которые мама подарила на восемнадцать и которые я ни разу не надевала, потому что украшения это заявление о том, кто ты есть и что тебя стоит рассматривать, а я несколько лет старалась убедить мир в обратном.