Книга Свора: Твой сосед, страница 62 – Рея Бёрн

— Странно.

— Он не странный. Он закрытый. Отец погиб, когда Киру было двенадцать, кажется. С тех пор он, похоже, не очень понимает, зачем разговаривать с людьми, которые его не понимают. Поэтому в школе ему скучно, а с нами нет. Учится нормально, кстати.

Я молчу, и в машине это молчание становится объёмным, как вода, заполняющая ёмкость.

— И не пугайся, что он не улыбается. У него лицо такое, по умолчанию стоит на «не подходи». Внутри Кир нормальный пацан, просто упрямый, как целая тракторная бригада, слитая в одного человека. И байк у него лучше, чем у меня.

— Прибедняешься?

— Чистая правда. Это потому что у меня ещё машина, — он гладит руль с нежностью хирурга, поглаживающего скальпель. — С Григорием.

Я почти смеюсь и не смеюсь, потому что в горле встаёт ком, и непонятно, от юмора он или от того, что посторонний человек только что за пятнадцать минут разложил передо мной пятерых людей так бережно и точно, как раскладывают фотографии на столе, когда хотят, чтобы гость почувствовал себя в чужом доме своим.

Гаражи начинаются не с ворот и не с вывески — их нет, ни того ни другого, только бетонный заезд с выбоинами, в которых блестит дождевая вода.

Они начинаются с запаха.

Мокрое железо и старый бензин, въевшийся в бетон и землю, угольная пыль, мясо на решётке с корочкой чёрного жара, разлитое пиво и горячий пластик проводов, тянущихся от колонок. Всё это смешивается в плотный слой воздуха, который ложится на язык солью после моря. Бас доходит не через уши, а через подошвы кед, низкий и тяжёлый, и от этой вибрации кожа на голенях вспоминает, что у неё есть нервные окончания и они работают.

Я опускаю стекло на три пальца, и в машину сразу вваливается чужая жизнь, шумно и не спрашивая разрешения.

Смех приходит слоями: низкий мужской, высокий девичий, чей-то заливистый, сорванный на визг. Мат летит через площадку, как мяч в дворовом футболе, безадресный и дружеский. Искры из железной бочки, в которой горят обломки поддонов, поднимаются рыжим столбом и гаснут в сыром воздухе. Чей-то крик:

— Серёга, ты опять масло с пивом перепутал?!

— Я экспериментирую!

Санёк щурится довольно, как человек, который привёз меня не к промзоне с мангалом, а в собственный театр, где он одновременно режиссёр, пожарный инспектор, капельдинер и причина половины проблем.

— Добро пожаловать в культурную программу. Здесь люди обычно либо социализируются, либо получают травму колена. Иногда одновременно. Рекорд за Саньком, то есть за мной, но в третьем лице это звучит внушительнее.

— Ты ужасно умеешь успокаивать.

— Честность основа доверия и уголовных дел.

Машина останавливается боком, под углом, который не имеет отношения ни к одной известной системе парковки, будто Санёк однажды поссорился с геометрией, победил и с тех пор живёт по собственным законам пространства.

Я выхожу, и холодный воздух сразу цепляет щиколотки, забирается под рубашку, проходит по рёбрам. Внутри всё сжимается от количества всего: кожанки, татуировки, голые ключицы в вырезах маек, чужие руки со стаканами, смех с запрокинутыми головами, цепочки на джинсах, блеск пирсинга под фонарём. Девчонки стоят у байков так, будто их тела никогда не были проблемой, никогда не требовали три слоя ткани, чтобы чувствовать себя в безопасности.