Книга Свора: Твой сосед, страница 72 – Рея Бёрн

Его пальцы в моих волосах тянут мягко, но настойчиво, отклоняя мою голову назад, открывая горло, и его рот соскальзывает с моих губ вниз, к подбородку, к челюсти, и он прижимается открытыми губами к точке под моим ухом, где пульс бьётся часто и дёрганно прямо под кожей, и я чувствую, как он вдыхает там, глубоко, с дрожью.

Мои пальцы вцепляются в его футболку, на рёбрах, на груди, тянут, мнут, собирают ткань в кулаки, и я не знаю, чего хочу: ближе, дальше, подожди, не останавливайся, помоги. И от этого незнания у меня по щекам катятся слёзы, или пот, или и то и другое, я не различаю, мне всё равно, потому что его рот возвращается к моим губам и целует мокро, глубоко, с привкусом соли. Я понимаю, что это слёзы, и его это не останавливает, его это гонит дальше, будто ещё одно доказательство, что до него здесь не было никого, и от этого доказательства его руки сжимаются крепче.

Кто-то свистит.

Звук прорезает басовый гул, как стеклорез зеркало: резко, невозможно не услышать.

Я разлепляю глаза.

Мир возвращается фрагментами, как включённый свет после темноты: бочка с огнём, гирлянды, чужие лица. Аня стоит в трёх метрах и смотрит на нас, как смотрят на автокатастрофу, не в силах отвернуться. Рядом с ней Катя и Женя, и кто-то из байкеров от соседнего бокса, и у всех одинаковое выражение, не насмешка, а тёплое и немного завистливое потрясение, будто они увидели нечто настолько обнажённое, что неловко, но невозможно отвести глаза.

Санёк где-то за спинами произносит негромко, но слышно:

— Исторический момент.

Дэн добавляет:

— Я записываю для мемуаров.

Маратик:

— Вы оба невыносимы.

Жар ударяет мне в лицо с такой силой, что я слепну на секунду. Кровь заливает щёки, шею, грудь, я чувствую, как краснею вся, целиком, от корней волос до выреза футболки, и моё тело, которое только что прижималось к его и забыло, что существует мир за пределами его рта, вдруг вспоминает, что вокруг люди, десятки людей, и они видели, и они знают, и его язык был в моём рту на глазах у них.

Я дёргаюсь назад, рефлекторно, как от ожога.

Рэм не отпускает. Его рука на моей пояснице сжимается коротко и собственнически, одним импульсом мышц, и от этого из горла вылетает второй звук, тихий, почти неслышный. Он в двух сантиметрах от моего рта и слышит всё, и его глаза на секунду закрываются, и я вижу, как по его лицу проходит судорога.

— Идём. — Одно слово, хриплое и сорванное.

Его рука соскальзывает с моей поясницы, и пальцы переплетаются с моими, плотно, горячая ладонь к мокрой, и он ведёт меня прочь. Не тянет, не толкает, но шаги у него длинные, быстрые, и я чуть не бегу, чтобы не отстать. И мои губы распухли, и подбородок горит от его щетины, и между ног тепло, влажно и пульсирует с тех пор, когда его живот прижался к моему, и не прекращается, и я чувствую каждый шов своих джинсов.

За гаражами музыка глохнет.

Не исчезает — остаётся глубоко, за кирпичом и железом. Здесь другой воздух: мокрый бетон, ржавчина, рыжая, слоистая, пахнущая кровью, трава у сетчатого забора, густая, ночная, с горьким соком, выступающим на изломе стебля. Бензиновое пятно на асфальте ловит свет гирлянд и держит его маслянистой радужкой. Жёлтые полосы падают на стены, на его плечи, на наши руки, всё ещё сцепленные, и мои пальцы внутри его ладони мокрые, и я не знаю, чья это влага, его или моя, и мне всё равно.