Книга Свора: Твой сосед, страница 71 – Рея Бёрн

— Или ты привык к другим? — продолжаю я, потому что если остановлюсь, то заплачу, а плакать я не собираюсь, не здесь и не перед ним. — К таким, которые знают, что делать с руками и куда деть язык?

— Мила.

— Нет, подожди. Раз уж ты решил диагнозы ставить, давай я помогу.

Слова идут как кровь из пореза: быстро, горячо, не остановить.

— Да. Я девственница. Прости, пожалуйста. А знаешь, что ещё? Я ни разу не целовалась. Двадцать лет, ноль поцелуев, ноль прикосновений. Вот такая я дурацкая и неправильная, простите-извините за неудобства, можете пометить мелом и обходить стороной.

Голос ломается на последнем слове, трещит, как стекло, по которому провели алмазом, и я стискиваю зубы так, что челюсть болит, и жду: сейчас он отступит. Сейчас в его глазах появится жалость или осторожная правильность, и он скажет что-нибудь мягкое, разумное, взрослое, и от этих разумных слов я окончательно провалюсь в тот стыд, из которого не выбираются.

Он не отступает. Его лицо не смягчается. Происходит обратное.

В нём срывается резьба, грубо, как на болте, который крутили слишком долго и слишком сильно. Его зрачки расширяются до предела, съедая радужку целиком, ноздри раздуваются на одном коротком вдохе, и звук, который он издаёт, низкий и рваный, проходит по моей коже электрическим разрядом, от ключиц до копчика.

Потому что в его лице не жалость. Голод.

Такой, от которого у меня подгибаются колени: голый, сырой, необработанный. И мои слова, «ни разу», «ноль», «двадцать лет», не оттолкнули его, а ударили в то место, о существовании которого я не подозревала: в дремучий, нецивилизованный, собственнический участок его мозга, который услышал «никто», перевёл это на свой язык, и от этого перевода его тело перестало подчиняться голове.

Он хватает меня за затылок.

Одним движением, пальцы зарываются в волосы у основания черепа, сжимаются, притягивают, и его рот накрывает мой.

Не мягко и не осторожно. Так не пробуют, так берут.

Его губы горячие, жёсткие, с привкусом пива и злости, будто он злился на себя, на моё признание, на десять сантиметров гипсокартона и на всех, кто не целовал меня до него. И давление его рта такое, что мои губы раздвигаются сами, без решения, без паузы, будто только этого и ждали. Его язык проходит по моей нижней губе медленно, с нажимом, от которого тонкая кожа набухает кровью и становится горячей, а потом входит глубже, и у него вкус пива, мяты и дыма, и это первый чужой язык в моём рту, и он занимает там столько места, что я забываю, как дышать.

Его рука на моём затылке сжимается до такой степени, что каждый палец становится отдельной точкой жара на моей коже, и между ними мои волосы. Вторая рука ложится мне на поясницу, широкая, тяжёлая, с разведёнными пальцами, будто он хочет охватить как можно больше, и притягивает. Резко. Мой живот впечатывается в его, и сквозь футболку я чувствую его жар и мышцы, а ниже твёрдое однозначное давление, и от этого контакта по моему телу проходит волна такой силы, что я издаю звук.

Короткий и мокрый, задавленный в его рот, и от него он рычит мне в губы и целует глубже и жёстче, его язык находит мой и ведёт, показывает движение, ритм и нажим, а я не умею, не знаю, путаю, мой нос утыкается в его скулу, зубы неловко цепляют его нижнюю губу, и он, вместо того чтобы отстраниться, издаёт хриплый низкий звук мужчины, которого моя неловкость заводит сильнее чужой техники.