Книга Свора: Твой сосед, страница 68 – Рея Бёрн

Аня наклоняется к моему уху, и её дыхание пахнет пивом и апельсиновой жвачкой:

— Он сейчас либо подойдёт, либо сломает себе зубы.

— Почему?

— Потому что стискивает их так, будто пытается удержать во рту собственную репутацию. И проигрывает.

Я смеюсь коротко и неожиданно для самой себя, звук вылетает открытый и лёгкий, и снова смотрю на Рэма.

Это влияет на него сильнее, чем танец, чем бёдра в ритме, чем рука у шеи. Его лицо на секунду теряет контроль, приоткрывается, как запертая дверь, по которой ударили изнутри, и за ней видно живое и жадное, от чего у меня поджимаются пальцы в кедах.

Я улыбаюсь ему через бокс, едва, одним уголком рта, украв его жест и его оружие, ухмылку, которой он выводит меня из себя с первого дня на крыльце.

Его лицо меняется. Не сильно, на миллиметры. Но я уже умею читать эти миллиметры: веки тяжелеют, опускаются, рот приоткрывается на выдохе, будто он забыл, что воздух нужно впускать обратно. Потом он закрывает глаза на одну длинную секунду. Капитуляция.

Когда открывает, я уже отворачиваюсь.

Потому что если продолжу, он подойдёт. А если подойдёт, я не уверена, что захочу отступить. А если не отступлю, мне некуда будет деться от того, что происходит внутри: от горячего давления в нижней части живота, от пульса, от собственного тела, которое впервые в жизни не прячется, а зовёт.

И вот тогда появляется Дима.

Он встаёт рядом так естественно, будто пространство само его пригласило. Кожанка, выцветшие татуировки на предплечьях, в которых угадывается кельтский или автомобильный узор, улыбка без откровенной злобы, но с привычкой занимать чуть больше места, чем ему принадлежит.

— Привет, девчонки. Аня, ты опять без меня начала?

— Кто же виноват, что ты безнадёжно отстаёшь от расписания, Дим?

Он смеётся и переводит взгляд на меня, цепко и быстро, с оценкой, которая проходит сверху вниз и задерживается там, где не следует.

— А это кто?

— Мила, — представляет Аня, и голос её становится суше. — И она занята.

— Чем это я занята? — откликаюсь я раньше, чем успеваю понять, что именно защищаю, свою свободу или свою глупость.

Аня смотрит на меня так, как смотрят на человека, который сам поджигает фитиль и удивляется запаху серы.

Дима улыбается шире. И я моментально жалею, что открыла рот. Зубы у него белые, ровные, и это почему-то раздражает.

— Отлично. Потанцуем?

— Нет, спасибо.

— Одна песня.

— Нет.

— Полпесни.

— Нет.

— Куплет.

— У тебя проблемы с дробями или со слухом?

Аня фыркает. Катя вставляет:

— О, она кусается. Мне нравится.

Дима тоже смеётся, но делает шаг ближе, и смех при этом не меняется, тот же лёгкий тембр, а расстояние сокращается, и вот это несовпадение, когда голос остаётся лёгким, а тело наступает, вызывает у меня первый холодный толчок под рёбрами.

— Мне тоже, — тянет он.

И это «мне тоже» уже не смешное.

Он не страшный, не грязный, не похож на человека, который прямо сейчас сделает что-то непоправимое. Именно это и выбивает почву: опасность не всегда приходит с чёрным маркером и глазом на коврике, иногда она приходит с белозубой улыбкой и непоколебимой уверенностью, что твоё «нет» не стена, а дверь, которую просто нужно толкнуть чуть сильнее.

— Дим. — Смеха в голосе Ани больше нет, только сухой щелчок предупреждения. — Она сказала нет.