Книга Свора: Твой сосед, страница 67 – Рея Бёрн

Она смеётся открыто, с запрокинутой головой, и поворачивает меня к музыке, не удерживая, просто задавая направление, как штурман, который знает, что водитель справится, но показывает поворот для уверенности. Её рука сухая, горячая от бочки, пахнет сигаретой и апельсиновой жвачкой.

Сначала я двигаюсь так, как двигалась последние шесть лет: осторожно, скупо, с экономией жестов, будто за каждое лишнее движение снимают штраф. Плечи, перенос веса с ноги на ногу, волосы липнут к шее от духоты и близости огня. Бас проходит через подошвы кед вверх по голеням и бёдрам, собирается в животе и становится горячим и настойчивым. Потом Аня подхватывает припев на таком английском, за который любой преподаватель фонетики подал бы в отставку, девушка рядом, Катя, смеётся и крутит бутылку в пальцах, другая, Женя, делает размашистый круг с раскинутыми руками, и я не знаю, когда успела узнать их имена, но вдруг понимаю, что уже не изображаю движение.

Я танцую.

Не так, как Соня с её кожаным топом и уверенностью женщины, которая знает каждый свой угол и силуэт и выставляет их на свет. По-своему.

Неловко в первые такты, с запаздыванием, потом свободнее, когда тело перестаёт ждать разрешения и начинает слушать бас напрямую. Бёдра находят ритм, и это ощущение, когда музыка проходит через таз и становится движением, оказывается настолько физиологически честным, что я забываю стесняться. Плечи опускаются, перестают быть щитом. Волосы рассыпаются по спине, кончики касаются лопаток сквозь ткань. Я поднимаю руку к шее, чтобы убрать прядь, и чувствую, как футболка натягивается на груди, обозначая то, что весь вечер скрывала рубашка.

Я знаю момент, когда Рэм это видит.

Не потому что смотрю на него. Потому что воздух между мной и дальней стеной бокса меняет плотность, будто кто-то повернул невидимый вентиль и впустил давление, которое я чувствую только в его присутствии, тяжёлое и тёплое, с привкусом металла и дыма.

Поднимаю глаза, и он там, у мотоцикла, на границе света и тени.

Стоит неподвижно, и в этой неподвижности больше, чем в любом движении, потому что за ней усилие, видимое даже на расстоянии: напряжённые плечи, сведённая челюсть, бутылка в руке, наклонённая так, что пиво почти касается края, но он не пьёт, не подносит к губам, не делает ничего, кроме одного.

Смотрит.

Не скользит взглядом и не раздевает, как делают мужчины, привыкшие сортировать женщин по категориям пригодности. Он видит, как я сама выбираю быть видимой. Как моё тело впервые за двадцать лет перестаёт прятаться и становится не проблемой, а языком, и я говорю на этом языке с ним через дым и чужие спины, и каждый жест слово, которое никогда не произносила вслух.

Его пальцы сжимаются на бутылке. Костяшки белеют. На челюсти двигается мышца, медленно и тяжело, будто он перемалывает что-то между зубами и не может проглотить.

Он делает полшага вперёд. Останавливается.

Я вижу, как он заставляет себя остаться на месте, не ногами, а всем корпусом, будто натянул невидимый трос между собой и байком и теперь держится за него. И от этого по позвоночнику проходит ток. Не страх и не стыд, а незнакомое, плотное и горячее, поднимающееся от копчика к затылку и рассыпающееся по коже мурашками.

Власть.

Я не знала, что она ощущается так телесно: как сидр на языке, кислый и сладкий одновременно, как жар бочки, как пульс в кончиках пальцев, в шее, в нижней губе, которую я прикусываю не думая, и вижу, как его взгляд падает туда и темнеет.