Книга Свора: Твой сосед, страница 66 – Рея Бёрн

— Нравится, как поёт. Не визжит, не пытается скрыть отсутствие навыков фильтрами. Хорошо.

Я делаю глоток воды. Горло всё равно сухое, вода проходит мимо, не задерживаясь, будто жажда не физическая.

— Ты ей пишешь? В чате, — спрашиваю я, и вопрос звучит обыденно и ровно, а внутри скальпель, потому что в голове аккаунты с подчёркиваниями, чужие сообщения про дыхание на пятой песне и глаз на коврике, и каждый ответ сейчас либо облегчение, либо ледяная вода.

— Нет.

— Почему?

Кир хмурится, и на его лице появляется мальчишеское недоумение, будто вопрос не просто странный, а из другой системы координат, из мира, в котором слушать означает лезть, а внимание автоматически равняется вторжению.

— А зачем? Она поёт. Я слушаю. Мне от стримов большего не нужно.

Ответ попадает глубже, чем должен.

Три месяца чужих сообщений, скриншотов, ников с нарастающим количеством подчёркиваний, комментариев про семь минут и сбившееся дыхание — всё это вдруг становится ещё грязнее на фоне одного мрачного восемнадцатилетнего пацана, который умеет слушать чужой голос и не совать руки в чужую жизнь. Который приходит, молчит, вешает рисунок на стену, и этого достаточно. Это расстояние и уважение, форма внимания, от которой человеку по ту сторону экрана не хочется проверять замки.

— Хороший подход. — Голос садится на последнем слоге.

Кир пожимает плечом, одним, коротко.

— Нормальный.

И возвращается в телефон, надевая наушник обратно, будто разговор закончился в точке, которую он определил заранее.

Я смотрю на рисунок ещё несколько секунд. На линию шеи, на наклон плеча, на открытый рот, через который проходит песня. Потом поднимаю глаза.

Рэм всё ещё смотрит.

Сони рядом уже нет. Между нами люди, дым, гирлянды, мокрый бетон, чужой смех, бас из колонок, чья-то куртка, перекинутая через руль, кто-то, кто целуется у бочки, не стесняясь света. Но его взгляд проходит сквозь всё это и ложится точно на меня, не сбиваясь ни на кого по дороге. В этом взгляде нет вопроса, нет приглашения, нет ухмылки, нет «подойди» и нет «не бойся». Там ожидание, доведённое до дисциплины такой плотной, что она сама становится формой давления.

Санёк возникает рядом со стаканом и пакетом чипсов.

— Ты как?

— Нормально.

— Врёшь?

— Да. Но аккуратно.

Он кивает, и лицо его на секунду перестаёт быть смешным, становится спокойным, внимательным, почти взрослым.

— Аккуратная ложь засчитывается как социальный навык. Ты уже на уровень выше Дэна, поздравляю.

Сидр оказывается опаснее, чем выглядит.

Бутылка холодная, зелёное стекло с запотевшим горлышком, этикетка с яблоком, и на вкус как газированный яблочный сок. Первая бутылка греет под рёбрами и сворачивается клубком под диафрагмой, вторая делает свет гирлянд ближе и теплее, будто кто-то подкрутил яркость мира на два деления. К третьей из головы уходит лишний шум, царапины на старом замке и глаз на коврике, и остаются музыка, чужие взгляды и моё собственное тело, которое впервые за вечер перестаёт прятаться.

Аня, подруга Дэна, девушка с пирсингом на ключицах, который ловит свет при каждом движении, втягивает меня в круг у бочки.

— Мила, да? Не стой как мебель. Здесь мебель очень быстро растаскивают по гаражам.

— Я не танцую.

— Пока. И отлично. Значит, ты ещё не успела испортить себе технику дурными привычками.