Книга Свора: Твой сосед, страница 70 – Рея Бёрн

У меня внутри сжимается болезненно и остро.

Дима бледнеет. Не сильно, но достаточно: кровь отступает от скул, и загар на его лице становится желтоватым, нездоровым.

— Я понял.

— Что ты понял?

Дима смотрит на него. В глазах у него мелькает не страх, а расчёт, быстрый подсчёт шансов, как у игрока, который заглянул в чужие карты и увидел, что проиграл до начала раздачи.

Тишина становится отдельным звуком, плотным и занимающим место между нами. Даже музыка отходит на шаг, будто бас решил, что сейчас не его выход.

Дима сглатывает. Кадык проходит вверх и вниз.

— Если девушка говорит «нет», я отхожу.

— С первого раза, — добавляет Рэм.

— С первого раза.

Рэм отпускает его запястье. Пальцы разжимаются медленно, без рывка.

— Молодец. Иди тренируй память где-нибудь в другом месте.

Дима отступает, поднимает ладони в жесте сдачи и смотрит уже не на меня, а на мокрый бетон у своих ног.

— Извини, Мила. Реально.

— Принято.

«Ничего страшного» было бы ложью, а «всё нормально» ещё большей.

Он уходит быстро, не оглядываясь, вливается в толпу у мангала и исчезает, как растворяется капля чернил в мутной воде.

Аня выдыхает громко, всем телом, и плечи у неё опускаются на три сантиметра.

— Ты, конечно, умеешь появляться ровно тогда, когда драматургия просит, — бросает она Рэму.

Рэм не смотрит на неё. Он смотрит на моё запястье.

Там, где были чужие пальцы, кожа белая, четыре полосы от Диминой хватки, бледные на фоне розовой от сидра и жара кожи. Потом она быстро наливается цветом, и я сама вижу, как возвращается кровь: сначала по краям, потом к центру, как прилив.

— Болит? — спрашивает он.

Голос тихий. Тише, чем был с Димой. Другая частота, другой регистр, тот, что он включает не для публики.

— Нет.

— Не ври мне сейчас.

— Не больно. Просто... неприятно.

Он кивает. Его взгляд снова проходит по мне, и я чувствую, как он себя одёргивает, чувствую это почти физически, как рывок поводка. Его глаза хотят ниже, к вырезу, к талии, но он держит их на моём лице, и от усилия, которое ему это стоит, на его шее выступает вена.

— Ты никогда не была с мужчиной.

Он произносит это так, как произносят диагноз: без жалости и без осуждения, просто факт, прочитанный по симптомам, которые я считала невидимыми.

Сидр мгновенно превращается в огонь, обжигающий и стыдный, от которого щёки вспыхивают так, что жар доходит до мочек ушей и ключиц.

И одновременно злость. Не на него. На весь мир, который превратил моё тело в диагноз, в задачку, которую каждый встречный мужчина считает себя вправе решать: тот, хватая за запястье, этот, осторожничая до бесконечности, и оба за меня, без меня, мимо меня.

— Ты офигел?

Аня делает маленький элегантный шаг назад, как человек, услышавший хлопок и точно знающий, что за ним последует взрыв.

— Я пойду проверю… другую бочку. Очень важная бочка. Стратегический объект.

И исчезает. Предательница.

Рэм остаётся передо мной. Близко, ближе, чем позволяет приличие, ближе, чем позволяет мой сбитый пульс.

— Это проблема? — спрашиваю я, и голос у меня выходит дерзким, с режущей кромкой, которую точит стыд. — Или ты поэтому всё время ходишь вокруг меня на цыпочках? Боишься сломать музейный экспонат?

Он молчит, и от молчания только хуже, потому что в его лице нет ни смущения, ни извинения: глаза темнеют на полтона, и внутри у него проворачивается тяжёлая деталь и встаёт в новое, опасное положение.