Книга Не проси, страница 105 – К. Блэквуд

Но она всё равно смотрела. Дети всегда смотрят туда, куда нельзя, потому что ещё не знают, что увиденное останется с ними в памяти навсегда.

У дома старосты толпились люди. Сам староста стоял на крыше и размахивал факелом.

— К храму! Все к храму! Каменные стены выдержат! Боги защитят!

Никто не слушал. Одни бежали к храму, другие — к полям, третьи просто метались между домами. Вода поднималась из земли, отовсюду.

Она не была волной, которая сметала всё на пути, нет. Она проступала через глину, через трещины, через пороги домов, через очаги. В одном месте из стены хлынул тёмный ил, полный рыбьих глаз. В другом из трухлявого зернового амбара послышалось чавканье, а потом дверь распахнулась, и наружу вывалились крысы, спаянные хвостами в один мокрый клубок. Они катились по улице, пищали человеческими голосами и звали матерей.

Менна бежал, держа дрожащую дочь на руках, не разбирая дороги. Неферет держалась рядом. Она не плакала. В её руке был нож. У самой пристани они увидели Сети. Старик стоял по пояс в воде и ел собственную руку.

Он делал это спокойно, даже сосредоточенно, как человек, который обгладывает косточку после праздника. Когда Менна поравнялся с ним, Сети поднял голову. Рот у него был чёрный.

— Я впустил его, — сказал он умиротворённо. — Там совсем не больно, Менна. Там дом. Вы тоже можете вернуться домой.

Старик улыбнулся той же кривой улыбкой, что и козлёнок в луже, и продолжил есть свою руку. Потом вода под ним разверзлась, и старик исчез так быстро, будто его дёрнули вниз за ноги.

Неферет споткнулась. Менна успел подхватить её за локоть. В этот миг Тия закричала.

На её левой руке, чуть выше запястья, выступила чёрная линия. Тонкая, ровная, будто кто-то провёл под кожей углём. Линия медленно складывалась в знак: открытый рот, внутри которого была ещё одна пасть, а внутри той — маленькая точка.

Менна не знал этого знака, но понял, что его дочь отметили. Знак не был раной. Рана болит. Этот знак вёл себя иначе: он как будто устраивался поудобнее под кожей, как хозяин в новом доме.

Неферет тоже его увидела. Лицо её изменилось так внезапно, что Менна на миг испугался собственной жены. В ней не осталось растерянности или страха. Только ярость.

— Нет, — сказала она. — Оно не получит моего ребёнка!

Тия рыдала, прижимая руку к груди. Из Нила поднялся звук.

Он был похож на глубокий вздох чего-то огромного, голодного. Вода у пристани вспучилась. На поверхности показалась тёмная дуга, огромная, гладкая, как спина кита из сказок чужеземцев, которых Менна никогда не видел. Потом дуга раскрылась. Это был глаз.

Он был больше лодки. Больше дома. Чёрный, без белка, без века. В нём отражались деревня, огни, бегущие люди, и всё это отражение медленно втягивалось внутрь, как брошенный камешек в тягучий ил.

Люди падали на колени. Кто-то молился. Кто-то смеялся. Один мужчина бросил в воду младенца, думая, что так умилостивит то, что смотрело из реки. Вода приняла ребёнка без всплеска.

Глаз повернулся к Менне. Тия перестала плакать.

— Папа, — сказала она тихо, — оно хочет меня попробовать.

Неферет закрыла дочь собой.

Менна стоял между ними и рекой, с ножом в руке, и понимал всю ничтожность этого ножа. Им можно было зарезать козу, человека, крокодильего детёныша, если повезёт. Им нельзя было ранить голод, который смотрел через воду и видел в людях не тела, а двери.